Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 31

экранирует витальный сигнал носителя.

Совместимость серебряного экстракта и сока Красножильника:

СИНЕРГИЯ (+35% к радиусу действия по сравнению

с чистым Красножильником).

Я перечитал. Потом перечитал ещё раз, медленнее, вцепившись взглядом в одну строчку: «При нанесении на кожу живого организма экранирует витальный сигнал носителя».

Экранирует витальный сигнал. Это значило: если намазать человека, то сеть перестанет его чувствовать. Обращённые потеряют цель. Они не пойдут к стене, потому что для мицелия стены не будет. Они не пойдут к деревне, потому что для сети деревни не станет — ни запаха, ни пульса, ни следа живой крови за частоколом.

Но арифметика была безжалостной. Полутора веток хватало на бальзам, которым можно покрыть площадь в два на два метра. Четырёх квадратных метров не хватит даже на десятую часть периметра. Нужно тридцать веток минимум только на стены, без учёта людей, без запаса, без повторных нанесений. И эти тридцать веток росли на восточном склоне, за воротами, среди двадцати восьми пар рук, которые скребли землю без сна и без устали.

Я записал на чистом черепке: «Маскирующий бальзам. Красножильник + серебро + жир (4:1:5). РАБОТАЕТ полное экранирование. Нужен объём: 30+ веток. Экспедиция ЗАВТРА. Намазать группу бальзамом перед выходом (проверить на живом!)».

Поставил черепок на полку рядом с остальными. Шесть записей, шесть обломков обожжённой глины, исписанных кривыми знаками, мой архив, моя библиотека, моя страховка от забвения. Если я не вернусь завтра, Горт сможет прочитать их и воспроизвести хотя бы часть того, что я узнал.

Если Горт к тому времени ещё будет жив.

Я поднялся, взял плошку с остатками чистого сока красножильника и вышел к южной стене.

…

Обработанный участок по-прежнему был тих. Два с половиной метра стены, пропитанных соком, стояли нетронутые, и земля под ними была ровной, неперекопанной, как островок порядка посреди хаоса. Справа и слева от них обращённые продолжали скрести.

Я сел у обработанного бревна, скрестил ноги, положил левую ладонь на корень. Контур замкнулся, и водоворот в солнечном сплетении раскрутился.

Потом оторвал ладонь от корня. Контур оборвался, и водоворот остался один и поток истончился, дрогнул и растаял, как растаивает эхо в пустом коридоре.

Я вернул ладонь на корень, стабилизировал контур.

Перед глазами появилась золотистая табличка:

Порог 1-го Круга Крови: 38% (+2%)

Автономная циркуляция: 14 мин 10 сек (+30 сек)

Фиброзный рубец: живая пограничная зона

расширена на 0.5 мм (суммарно: 2.8 мм)

Эффект «Тихая зона»: подтверждён.

Снижение помех: 18% (было 15%).

Прогнозируемый эффект при полном экранировании

периметра: до 30%.

Тридцать процентов снижения помех при полном покрытии стены бальзамом. Треть потерь, которые сейчас уходили на борьбу с фоновым шумом сети, можно было бы направить в рубец. Медитация стала бы эффективнее, путь к Первому Кругу Крови короче, и сердце, которое до сих пор держалось на тонкой нитке из настоев и упрямства, получило бы ещё один шанс.

Но всё это требовало красножильника, а он за стеной.

Я закрыл глаза и расширил восприятие. Потянулся через корневую сеть дальше, на юг, мимо деревни, мимо мёртвой зоны, мимо чаши с серебристой травой, мимо Жилы с её малиновым пульсом. Дальше, ещё дальше, на самый край слышимости, где здоровые корни ещё передавали сигнал, а больные глохли и рвались, как перетёртые верёвки.

И там, на грани различимого, я почувствовал нечто.

Медленная пульсация. Один удар в минуту. Тяжёлый, глубокий, как удар огромного барабана под толщей камня. От каждого удара расходились волны, которые я чувствовал не как звук и не как вибрацию, а как изменение давления, как будто весь мир на секунду сжимался и снова расправлялся, и это сжатие было настолько мощным и настолько далёким, что ощущалось не угрозой, а присутствием.

Я разорвал контакт и открыл глаза. Руки тряслись от перенапряжения.

Я записал на обратной стороне черепка, потому что чистых больше не было: «Глубинный пульс. Юг, за Жилой. 1 удар/мин. Не мицелий, не Жила. Природа неизвестна. Возможна связь с Первым Древом (легенда?). Не опасен (пока). Наблюдение.»

…

Ночь пришла без сумерек, как это обычно бывает в нижнем мире. Факелы на вышках горели тускло, и двор лежал в оранжевых пятнах, между которыми темнота была абсолютной. Из загона доносился кашель и бормотание кого-то из жёлтых, бредившего во сне.

Я подошёл к внутренней стене загона проверить девочку перед тем, как лечь. Завтра до рассвета нужно быть на ногах, и каждый час сна стоил больше, чем час медитации, потому что без сна тело сдавало быстрее, чем без энергии.

Ормен сидел у погасшего костра, обхватив колени руками. Он не спал, глаза были открыты, но смотрели в одну точку, и если бы не мерное покачивание корпуса, едва заметное, как покачивание маятника, его можно было бы принять за обращённого: та же неподвижность, то же отсутствие выражения. Но Ормен был жив, и его качание было не мицелиевым, а человеческим — так качаются люди, которым больше нечем занять тело, потому что разум уже отключился от реальности и работает на холостом ходу.

Дагон спал рядом с девочкой, положив руку ей на плечо. Его дыхание было тяжёлым, с присвистом, как у человека, который засыпает не от усталости, а от изнеможения, когда организм просто выключает сознание, не спрашивая разрешения.

Девочка сидела прямо. Это первое, что я заметил, и от этого по спине прошла волна холода, не имеющая отношения к ночной температуре.

Оба глаза были открыты.

Я прижал ладонь к стене загона. Корень под фундаментом отозвался, контур замкнулся, витальное зрение вспыхнуло.

Кокон в гипоталамусе девочки пульсировал. Это было привычно — плотный клубок мицелия, свернувшийся вокруг глубинных структур мозга, как паразит, оплетающий нерв. Но к нему тянулись новые нити, и они шли не горизонтально, не от сети обращённых, которая расстилалась по поверхности, как грибница по гнилому бревну — они шли вертикально. Из земли, из грунта, из тех глубин, где кончались корни деревьев и начинались Корневища.

Глубинный пульс отзывался в коконе девочки, как эхо в пещере. Каждый удар проходил по вертикальным нитям, и кокон вздрагивал в ответ, и серебристые прожилки в левом глазу вспыхивали на долю секунды, синхронно с ударом, с пульсом, с дыханием чего-то невообразимо далёкого и невообразимо древнего.

Девочка принимала не только горизонтальный сигнал от обращённых, но и вертикальный из Корневищ, от того, что пульсировало там раз в минуту.

Правая половина губы шевельнулась:

— Папа, мне больно.

Ормен не повернулся. Продолжал качаться, глядя в пустоту.

Левая часть губы:

— Корень.

Правая:

— Голова болит сильно. Как когда зуб болел, помнишь? Только везде.

Левая:

— Корень. Глубоко. Просыпается.

Я стоял у стены, не дыша.

Оба глаза девочки стали чёрными.

Не так, как у обращённых — у тех чернота была мёртвой, глухой, как дно высохшего колодца. Здесь чернота была живой: серебристые прожилки бежали по обоим глазам, пульсируя, как сосуды на витальном зрении, и в глубине этой черноты что-то двигалось, что-то, для чего у меня не было слов, потому что я никогда не видел ничего подобного ни в этом мире, ни в прошлом.

Несколько секунд тишины. Дагон спал. Ормен качался. Факел на вышке трещал.

Потом раздался удар, который я ощутил через подошвы ботинок, через стену, через землю, через корень, к которому я прижимал ладонь. Далёкий, глубокий, тяжёлый, как удар огромного барабана, обтянутого камнем, под толщей породы. Один удар, и вибрация от него прошла через всё тело и растворилась, оставив после себя гулкую тишину, в которой даже скрежет обращённых показался ненастоящим, мелким, второстепенным.

Девочка произнесла одно слово:

— Корень.

И замолкла. Оба глаза закрылись одновременно, как закрываются глаза у человека, которого выключили. Тело девочки осело на шкуру, голова упала набок, и через секунду она дышала ровно и глубоко, как ребёнок, который заснул после долгого плача.