Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 33

— Вернёмся, — ответил я.

На крыльце своего дома стоял Аскер. Он не спустился во двор, не подошёл к воротам, не произнёс напутственных слов, а просто стоял, скрестив руки на груди, и его лысый череп отсвечивал в неверном свете первых утренних бликов. Его глаза двигались медленно, переходя с одного лица на другое, и я знал, что он делает: считает. Запоминает, кто уходит.

Бран подошёл к воротам. Его руки легли на засов и мышцы предплечий вздулись, когда он потянул. Засов выскользнул с глухим стуком, и створки дрогнули, и Бран навалился на правую, а Дрен, появившийся из-за навеса, на левую, и ворота разошлись с протяжным скрипом, от которого хотелось зажать уши, потому что в предрассветной тишине он звучал как крик.

За воротами был мир, в котором человек перестал быть хозяином.

Серый полумрак. Запах мокрой земли, железа и чего-то кислого.

За стеной скрежет казался фоновым шумом, привычным, как тиканье часов в тихой комнате. Здесь, без преграды из брёвен и утрамбованной земли, он бил по нервам.

Я шагнул за порог. Тарек следом, бесшумно, как его учили. Дагер и Эдис за ним, тяжелее, с хрустом мелкого щебня под подошвами.

Ворота закрылись за нашими спинами. Засов встал на место с глухим ударом, и этот звук был окончательным, как щелчок замка в одиночной камере.

…

Лес за стеной выглядел так, как выглядит больной, которому поставили диагноз, но не начали лечение.

Тарек шёл впереди. Он двигался так, как двигаются люди, выросшие в лесу. Ставил ступню мягко, с пятки на носок, избегая сухих веток и россыпей мелких камней, и каждый его шаг был бесшумным, как бесшумен шаг кошки по мокрой траве. Копьё он держал горизонтально, на уровне пояса, готовый вскинуть его за полсекунды.

Я шёл за ним в двух шагах. Дагер и Эдис за мной, и их шаги были тяжелее, громче, и каждый хруст ветки под ногой Эдиса заставлял мои плечи подниматься к ушам, хотя я знал, что бальзам работает, и хруст не имеет значения, потому что обращённые не слышат — чувствуют, а чувствовать нас они сейчас не могли.

Первый обращённый был в двадцати шагах от нас.

Он стоял на коленях у основания старого ясеня, и его руки были погружены в землю по запястья. Ритмичные движения были настолько механическими, настолько лишёнными чего-либо человеческого, что на мгновение мне показалось, что я смотрю не на человека, а на заводную игрушку, которую кто-то завёл и забыл. Лицо было повёрнуто вниз, к земле, но когда мы поравнялись с ним, и я увидел его в профиль, желудок сжался в привычном спазме, который за последние дни так и не стал менее острым.

Кожа серая, вздутая, как у утопленника, пролежавшего в воде сутки. По вискам и вниз, к челюсти, тянулись тёмные прожилки. Мицелий, проросший в подкожную клетчатку, как венозная сетка, только чёрная, и пульсирующая в том медленном ритме — тридцать ударов в минуту, который я научился слышать даже без витального зрения. Одежда на нём была разорвана, и сквозь прорехи виднелась грудная клетка — тоже серая, с тёмными полосами, проступающими из-под кожи, как тени внутренних органов на рентгеновском снимке.

Мы прошли в трёх метрах от него.

Он не повернул головы. Мы были для него тем же, чем были камни, и ветки, и воздух — элементами пейзажа, не несущими информации, не заслуживающими внимания. Бальзам работал, и эта работа была страшнее любой атаки, потому что атака хотя бы означает, что тебя заметили, признали существующим, а равнодушие марионетки, чьи глаза смотрели в землю и не видели ничего, кроме земли, было равнодушием мира, в котором человек перестал быть субъектом и стал фоном.

Эдис за моей спиной коротко всхлипнул — звук, который он тут же подавил, зажав рот ладонью. Я не обернулся, но услышал, как Дагер тронул его за локоть — быстрое, короткое прикосновение, которое означало «я здесь, держись».

Я остановился на секунду и прижал левую ладонь к корню ближайшего дерева. Контур замкнулся на выдохе привычно, легко, и витальное зрение вспыхнуло, расширив мир до размеров, которые обычные глаза не могли охватить.

И я увидел то, чего не видел из-за стены.

Обращённые не просто копали. Под поверхностью, на глубине в полметра, от каждого из них тянулись нити уплотнённого мицелия и эти нити соединяли их друг с другом не хаотично, как паутина, а геометрически — равные расстояния, равные углы, каждый обращённый был узлом, и между узлами тянулись «кабели» из биологического волокна, образуя решётку — правильную, шестиугольную, как пчелиные соты. Каждый узел принимал сигнал от соседних шести и передавал дальше, и через эту структуру шла информация.

Это не армия. Армия подразумевает приказы, иерархию, волю командира. Здесь не было воли, была архитектура — самоорганизующаяся структура, которая росла и усложнялась без участия разума, как растёт кристалл в перенасыщенном растворе. Каждый новый узел усиливал сеть, а сеть направляла каждый новый узел туда, где он был нужнее — к стене, к разлому, к точке наименьшего сопротивления.

Мы шли через больной лес тридцать минут, и за эти тридцать минут я насчитал одиннадцать обращённых, мимо которых мы прошли на расстоянии от двух до десяти метров.

Эдис перестал всхлипывать после третьего обращённого. К пятому он шёл молча, сцепив зубы, и его лицо приобрело выражение, которое я видел у санитаров в реанимации после первой ночной смены.

Дагер оказался крепче, чем я думал. Он шёл ровно, смотрел по сторонам, и один раз, когда мы обходили группу из трёх обращённых, копавших бок о бок у поваленного ствола, он тронул меня за плечо и молча указал: четвёртый, которого я не заметил, сидел в кустах в пяти шагах от нашей тропы, и его руки были не в земле, а на собственных коленях, и он не двигался. Мёртвый? Или выключенный, ждущий сигнала? Я не стал выяснять, обошли.

Тарек остановился на гребне невысокого подъёма и поднял руку. Мы замерли. Он постоял секунду, повернулся ко мне и кивнул вправо.

Я поднялся рядом с ним и увидел восточный склон.

…

Граница выглядела так, как будто кто-то провёл линию по земле и сказал: «Здесь жизнь, а здесь смерть, и между ними не будет ничего».

Слева от нас лес мёртв — та же бурая кора, те же потухшие наросты, тот же кислый запах разложения, который преследовал нас от самых ворот. Земля здесь была серой, утоптанной, и корни деревьев, выступавшие из почвы, покрыты тёмной слизью, блестящей в скудном свете, как мокрый асфальт.

Справа живой лес — зелёный мох на камнях мягкий, пружинящий, с каплями утренней влаги, мерцающими в полумраке. Листья шевелились от лёгкого движения воздуха, и биолюминесцентные наросты горели ровным зеленовато-голубым светом не ярко, но достаточно, чтобы видеть тропу. Пахло влажной землёй, хвоей и чем-то сладковатым.

А между ними, по самой линии разлома, в трещине, которая шла вдоль гребня, где бурые корни одних деревьев почти касались зелёных корней других, рос красножильник.

Не три куста, как говорили собиратели, а десятки. Густая полоса шириной в два-три шага и длиной, насколько хватало глаза, покрывала линию разлома сплошным ковром восковых листьев с красными прожилками, и от этого ковра поднимался запах — горький, смолистый, густой.

Тарек присвистнул тихо, сквозь зубы.

— Вчера тут три куста было, — прошептал он. — Три. Я сам отмечал.

Красножильник не просто рос на границе живого и мёртвого леса. Он рос именно здесь, потому что здесь нужен. Иммунная реакция организма-леса на вторжение, пограничная застава, выставленная этим миром в точке, где мицелий наступал, а корни здоровых деревьев ещё держали оборону. Эти кусты были лейкоцитами размером с предплечье, и их горький запах был оружием, которым планета-лес пыталась остановить инфекцию.

Я опустился на колени у самой границы туда, где бурый корень больного дерева почти касался зелёного корня здорового, и прижал левую ладонь к земле.

Контур замкнулся быстрее, чем когда-либо, как будто энергия ждала моего прикосновения и рванулась навстречу, как вода, прорвавшая плотину. Водоворот в солнечном сплетении раскрутился с такой силой, что я непроизвольно выдохнул, и воздух вышел из лёгких рывком, как при ударе в живот.