Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 11

Она осмотрела частокол одним взглядом, оценив высоту, состояние, слабые места. Потом лагерь за стеной, навесы, лежанки, привязанных проводников. Её глаза задержались на старике с чёрными глазами ровно на секунду, и она не вздрогнула, не изменилась в лице, только рука, лежавшая на поясе, сместилась чуть ближе к ножу, и это было единственным признаком того, что она видела подобное и знала, чем оно грозит.

Потом достала из сумки тонкую полоску коры и стило из кости и начала записывать, не поднимая головы.

Аскер вышел к воротам. Он успел пригладить щетину мокрой рукой, набросить на плечи накидку и принять выражение лица, которое я видел у него только дважды: выражение старосты, встречающего вышестоящую власть.

— Пепельный Корень, — сказал он. — Сорок семь жителей за стенами, семьдесят с лишним беженцев в карантине за южной стеной. Староста — Аскер.

Женщина подняла голову.

— Серен. Стражи Путей, Каменный Узел. Патруль Южной Тропы.

Голос низкий, с хрипотцой, но негромкий. Она не повышала тона, потому что не нуждалась в этом, ведь за каждым её словом стоит сила, непомерная для этого места.

— Сколько ртов? — спросила она.

— Сто двадцать, если считать всех. Сорок семь своих, остальные пришлые.

— Еда?

— На двадцать дней, если своих. На пять-шесть, если всех. Рационирование с сегодняшнего утра.

— Вода?

— Колодец пока чист, глубокий горизонт. Ручей восточный отравлен. Из леса носим и кипятим, но надолго не хватит.

Серен записывала, не поднимая головы. Стило двигалось быстро, уверенно, мелкими значками, непохожими на письмо Наро — более формализованными, как стенография.

— Больные? — спросила она.

— Двадцать три здоровых или в ранней стадии, шестнадцать в средней фазе, девять терминальных. Трое из терминальных обратились.

Серен перестала писать. Подняла голову и посмотрела на Аскера, и в её взгляде не было ни удивления, ни страха.

— Обратились, — повторила она. — По Южной Тропе мы видели четверых — два в Развилке, два на обочине. Идут на восток, не реагируют, если не трогать.

— Эти привязаны, — сказал Аскер. — Лекарь так велел.

— Лекарь? — Серен посмотрела на него, потом обвела взглядом двор.

Аскер кивнул в мою сторону.

Серен подошла. Она выше меня на полголовы, и мне пришлось смотреть снизу вверх, чтобы встретить её взгляд. Глаза серые, светлые, с жёлтыми крапинками вокруг зрачков, и в этих глазах жила та же арифметика, что у Аскера, только холоднее, отточенная системой, в которой деревни Подлеска были не домами с живыми людьми, а строчками в реестре, которые можно вычеркнуть, если цифры не сойдутся.

— Ранг? — спросила она.

— Без ранга. Самоучка.

— Где учился?

— Далеко отсюда. Не в гильдии.

Она окинула меня взглядом от ботинок до макушки, и я знал, что она видит: худого подростка с серым лицом, с кругами под глазами, с руками, покрытыми пятнами от угля и травяного сока, в одежде, которая висела на плечах, как на вешалке. Ничего, что вызывало бы доверие или уважение у человека третьего Круга, привыкшего к мастерам из Каменного Узла.

— Покажи, — сказала она.

Я повёл её к щели в южной стене. По дороге кивнул Тареку, который стоял у вышки с луком в руках, напряжённый, как тетива, и его глаза метались между мной и тринадцатью чужаками, расположившимися у ворот с той экономной небрежностью, которая выдаёт людей, готовых к бою в любой момент.

У щели я остановился.

— Дагон, — позвал его. — Приведи Митта.

Через минуту Дагон подвёл мальчика к стене. Митт шёл сам, опираясь на руку Дагона, но шёл, переставляя ноги, и в левой руке держал кружку с водой, из которой пил мелкими глотками. Его лицо было бледным, осунувшимся, но живым, и те самые пальцы, которые четыре дня назад были чёрными, как уголь, сейчас были розовыми, с синеватым оттенком на ногтях, как у человека, который отморозил руки и отогрел их у печки.

— Четыре дня назад этот мальчик был в терминальной стадии Кровяного Мора, — сказал я. — Тромбоз дистальных фаланг, отёк лёгких, потеря сознания. Я применил протокол из трёх компонентов. Первый — гирудин, антикоагулянт из пиявочного секрета. Второй — грибной бульон, примитивный антибиотик из культуры плесени. Третий — серебряный экстракт, иммуностимулятор из травы, растущей над больными Жилами.

Серен смотрела на Митта через щель. Потом перевела взгляд на привязанных проводников, видных за навесами. Три тела в ряд, три пары чёрных глаз, смотрящих в небо, три грудные клетки, поднимающиеся и опускающиеся в одном ритме.

Потом посмотрела на меня.

— Мальчик жив, — сказала она. — Три существа привязаны к столбу. Восемь деревень между Мшистой Развилкой и Корневым Изломом мертвы. Мы прошли по Южной Тропе четыре дня. Ни одного живого поселения. Ни одного.

Она повернулась к Аскеру.

— Каменный Узел закрыл спуск. Мы — последний патруль. После нас канаты поднимут, прорехи в Кроне заделают смолой. Все деревни в радиусе шести дней пути — карантинная зона. Решение Совета Пяти.

Аскер не пошевелился. Его лицо было каменным, но я видел, как побелели костяшки его пальцев, сцепленных за спиной.

— Ни поставок, ни эвакуации, — продолжила Серен, и в её голосе не было ни извинения, ни сочувствия, только ровная интонация человека, зачитывающего приговор, который подписан не им. — Караван Руфина мы нашли на третий день — пустые телеги, чёрные следы на досках, ни одного тела. Мор пришёл раньше, чем рассчитали. Сверху видно, лекарь: лес кровоточит. На двадцать километров к востоку кроны бурые, листва сохнет, птицы молчат. Такого не было четырнадцать лет.

Она надела маску. Жест, который мог означать и конец разговора, и защиту, и привычку, выработанную за дни в заражённой зоне.

— Серен, — сказал я, и она остановилась, уже повернувшись к своим. — А если я покажу, что Мор лечится?

Она обернулась. Маска скрывала рот и подбородок, но глаза видны, и в них не было насмешки, только терпение, которое бывает у людей, привыкших выслушивать обречённых.

— Мальчик, — сказала она, кивнув на Митта. — Один мальчик. Сколько ему до полного выздоровления?

— Неделя. Может, десять дней.

— Может. — Она произнесла это слово так, как произносят диагноз, который не хотят озвучивать. — Сколько доз твоего лекарства хватит на шестнадцать средних?

Я промолчал, потому что она знала ответ. Она задала вопрос не для информации, а для того, чтобы я услышал собственное молчание.

— Мор убил восемь деревень за две недели, — продолжила она. — Это тысяча человек, лекарь. Тысяча людей, которые тоже верили, что кто-нибудь придёт и спасёт. Я видела их дома — двери открыты, очаги холодные, миски на столах. Они не убегали. Они ждали, и Мор пришёл раньше.

Она замолчала. Потом стянула маску, и это было то ли жестом доверия, то ли прощанием, а может, она просто устала дышать через ткань.

— Руфин был хорошим человеком, — сказала она. — Ему нравился твой настой. Говорил, что он лучший из тех, что пробовал за двадцать лет на Южной Тропе.

Она повернулась и пошла к своим, не оглядываясь.

У канатов её ждали двенадцать бойцов — молчаливых, собранных, готовых к подъёму. Один из них — молодой, с рыжей бородой, посмотрел на частокол, на навесы за стеной, на привязанных проводников, и на его лице мелькнуло выражение, которое я запомнил — оно означает, что здесь больше нет ничего.

Серен взялась за канат. Ноги на узле, руки на плетёном волокне, и тело её взлетело вверх с лёгкостью, которая стоила третьего Круга. За ней второй, третий, и они скользили по канатам, как скользят капли дождя по стволу, вверх, в зелёную тьму между ветвями, где люди строили города, прокладывали пути и проводили черту между теми, кого стоит спасать, и теми, кого дешевле списать.

Через минуту прорехи в зелёном потолке начали закрываться. Канаты поднялись, втянутые наверх, и кто-то, невидимый в переплетении ветвей, замазывал отверстия смолой — густой, тёмной, блестящей, и каждый мазок был как стежок шва, затягивающего рану, после которого две стороны плоти перестают видеть друг друга.