Маньчжурский гамбит (СИ) - Барчук Павел - Страница 5

Он замолчал, не договорив. Я тоже не произносил ни слова. Пялился на мужика и пытался на его бородатой, разбойничьей роже рассмотреть признаки насмешки. Ну не может даже самый талантливый актер так реалистично отыгрывать. Должен спалиться.

— Вас на станции ссадить хотели. На Карымской. Она узловая, — продолжил мужик, понизив голос. — Фельдшер орал, что труп везем, заразу разводим. Я «Маузер» взвел, к виску ему приставил. Сказал: ежли какая падаль тронет князя Арсеньева, пока он дышит — башку разнесу. По всему вагону мозги раскидает. Побоялись. Вахмистра Тимофея Гардеева любая вражина стороной обходила. А тут — докторишка какой-то. В раз передумал. Ага. Решил, что не такой уж вы и труп.

Мужик усмехнулся в бороду. Подмигнул мне одним глазом.

Я несколько секунд смотрел на него. Молча. Потом зажмурился. Крепко-крепко.

Глюк просто. Вот и все. Видимо, от удара башку клинит. Жив остался, но мозг потек окончательно. До этого мёртвые кореша мерещились, теперь — казак. Бывает.

Открыл глаза. Ни хрена. Мужик никуда не делся. Все так же сидел рядом и с отеческой заботой смотрел на меня.

Так. Ладно. Думай, Серега. Думай. Что за хрень происходит?

Вахмистр. Пластун. Слово знакомое… Слышал его где-то.

Внезапно в голове начала всплывать информация. Кусками, обрывками. Но я вообще не мог понять, откуда она. Мои воспоминания? Или чьи?

Пластуны — это что-то типа спецназа в казачьих войсках. Условно говоря. Люди, которые умеют резать глотки без звука и сутками лежать в болоте. Вахмистр — старшина. Самый главный «батя» в подразделении.

Круто. Теперь два вопроса. Первый — откуда я это знаю? Второй — остался прежним. Какого черта происходит?

А потом вдруг появилась мысль. Безумная по своей сути, но до дрожи правдоподобная.

Я медленно поднял руку. Посмотрел на нее. Запястье тонкое, кожа нежная. Как раньше говорили — голубая кровь, белая кость. Мысль начала получать подтверждение.

— Какой сейчас год? — спросил казака. Сердце тревожно замерло. Я уже понимал, что ответ мне сильно не понравится.

— Эх, Павел Саныч… — Мужик покачал головой, — Плохо. Очень плохо, что вы память потеряли. Неужто не восстановится? Нынче одна тысяча девятьсот двадцатый год, ваше сиятельство. Ноябрь.

Я несколько секунд помолчал, а потом, не выдержав, тихо хохотнул. Чем расстроил Тимофея еще больше. Он, похоже, заподозрил, что у «сиятельного» не только с памятью проблемы, но и с башкой.

Попал. Попал в тысячу девятьсот двадцатый год. Я… сука… Я попаданец!

Отчего-то вся эта ситуация показалась настолько смешной, что я еще минут пять хихикал себе под нос. Сильно напрягая таким поведением Тимофея.

— Павел Саныч… — осторожно поинтересовался он, — Может водички раздобыть?

Я молча качнул головой. Какая, к чертовой матери, водичка? Подумать надо.

То есть, по какому-то нелепому стечению обстоятельств, нахожусь сейчас в прошлом. Если говорить точнее, попал в период гражданской войны. Судя по тому, что казак упорно называет меня «сиятельным», я не просто дворянин — князь. Так только к князьям обращались. Возраст — вряд ли больше двадцати двух, может, двадцати трех. Арсеньев… Павел Александрович…

Внезапно пришла еще одна мысль. Настораживающая.

Почему такой «волчара», вахмистр, бросив все дела, возится со мной, сопливым доходягой? Который, к тому же, едва ли не при смерти. В чем подвох?

Я пристально посмотрел на казака.

— Тимофей, а ты чего тут делаешь? Не по чину тебе горшки за мальчишкой выносить. Бросил бы. Или сам ушел. Уж ты-то выживешь везде.

Вахмистр криво усмехнулся, погладил бороду. В глазах мелькнуло что-то горькое, больное.

— Не по чину, Павел Саныч. Верно. — Он достал кисет, начал виртуозно скручивать цигарку одной рукой. — Только ведь нет больше чинов. И России нет. Империя умирает, батюшка. Погоны сорвали, знамена в грязь втоптали. Что осталось-то? Совесть да кровь. Оно и вы по новым правилам более не князь. Токма я эти правила не признаю.

Казак чиркнул спичкой, затянулся. Выдохнул дым в щель между досок.

— Я ж не просто вахмистр. Начальником Личного Конвоя был у батюшки вашего, генерала Арсеньева. Десять лет при нем. Он меня с каторги вытащил, от расстрела спас. Я ему жизнью обязан. Когда нас под Омском прижали, генерал приказал: «Тимоха, я остаюсь. А ты бери Пашку. Уходите. В Китай его вези. Это единственный шанс. Чует мое сердце, не отстоять нам Россию-матушку. Пашка — последний Арсеньев. Головой за него отвечаешь. Ты теперь не мне служишь, ты роду служишь. Клянись!».

Тимофей пожевал губами, сплюнул на пол крошки табака.

— Я крест целовал. А казаки клятв не нарушают. Вы теперь — глава рода. Тимофей Гардеев — ваш цепной пес. Сдохну, но жизнь последнего Арсеньева уберегу. Батюшка ваш…он для меня столько добра сделал. Вовек не расплатиться. Не смог его от смерти… — Тимофей осёкся, втянул воздух ноздрями, покачал головой, — Но уж сына точно доставлю, куда велено.

Я молча смотрел на казака. Думал. Анализировал. И где-то даже испытывал чувство, подозрительно похожее на радость.

Вот это бонус мне достался. Тимофей не слуга. По своей подготовке он легко на роль начальника службы безопасности тянет. Преторианец. «Личник» от бога. В девяностые такие люди стоили дороже золота. Он не станет мои носки стирать, но перегрызет глотку любому, если почувствует угрозу «сиятельной» жизни. Такой будет рядом не за страх, а за совесть.

— Спасибо, Тимофей, — сказал я серьезно. — Услышал тебя. Понял. От души благодарен.

— Будет вам, — буркнул вахмистр, смутившись. — Вы лучше скажите, есть хотите? Я тут сухарь сберег и сала кусочек. Вам силы нужны.

Я усмехнулся. Губы тут же заныли. Сухие, потрескавшиеся.

— Давай сало. Жра…

Осекся, мысленно отвесил себе солидного леща. Никаких «жрать». Надо стараться говорить соответственно роли молодого князя. Вести себя так же.

Пока ни черта не ясно. Кроме того, что мы едем в Китай. Наверное. Будущее очень непонятное. Лучше действовать осторожно.

У Павла Арсеньева ни хрена не осталось кроме преданного Тимофея. Но я — не Павел. Для меня все случившееся — второй шанс. Возможность жить без тяжелого багажа прошлого. Не хочу ее упустить.

Прислушался к своим внутренним ощущениям.

Скука… Скука, тоска смертная, которые последние десять лет меня изводили, они пропали… Наоборот, присутствует желание жить. Покосился в угол. Нет там никого. Ни Ваньки Косого ни Цыгана. Даже эти упыри отстали.

— Есть хочется, удержу нет, — Закончил свою мысль, глядя на Тимофея.

Он подтянул вещмешок. Достал еду. Протянул мне.

Я вгрызся в каменный сухарь зубами. Мусолил его и чувствовал, как с каждым куском возвращается ясность мышления. Тысяча девятьсот двадцатый год. Миграция в Китай. Да и черт с ним. Разберёмся.

Огляделся. Вот уж правда люди — те же звери. Животные инстинкты, мать их. Вот сейчас например. Вместо того, чтоб паниковать и рвать на башке волосы, пытаюсь оценить ситуацию. Включилась привычка выживать.

Мы находились в «теплушке». В таких вагонах только скот возить, а не людей.

Внутри ютилось тридцать, а может, и чуть больше, человек. Вдоль стен в два широких яруса шли грубые деревянные лежанки — нары. На них вповалку валялись люди, чемоданы, узлы и тюки.

В центре стояла ржавая железная печка-буржуйка, а рядом с ней — небольшая охапка дров. Печь эта была единственным источником тепла и жизни.

Сейчас вроде бы день. Или уже вечер? Я не понимал. Свет едва проникал через два крошечных заиндевелых окошка под потолком.

Некоторые пассажиры жгли «коптилки» — баночки с жиром и фитилем — или огарки свечей. Деревянные стены изнутри были покрыты толстым слоем «шубы» из инея.

Один из моих попутчиков уснул, прислонившись головой к стене. Его волосы примерзли к доскам. Соседи по нарам растолкали бедолагу. Мужик, громко выругался. Но не привычным матом. А как-то… интеллигентно. Затем попытался отодрать себя от стены.

Послышалась возня, охи-ахи, женские причитания и снова брань. Кое-как, но всё же удалось коллективно высвободить бедолагу из ледяного плена. На стене остался клок его волос.