Маньчжурский гамбит (СИ) - Барчук Павел - Страница 4

Резкое движение — и «Глок» уже в руке Сашки. Два громких хлопка — пара охранников Золотарева кулями валятся на паркет с простреленными коленями. Вопят от боли, как потерпевшие.

Третий успевает выхватить пистолет, но Сашка делает шаг в сторону, уходит с линии огня, и всаживает ему пулю в плечо. Кровь брызжет на дорогие дубовые панели.

Кабан в ужасе. Он такого поворота не ожидал. Мудила…

Стакан валится на пол из его ослабевшей руки, виски разливается по ковру. Игорёша с криком:" Уволю, падлы!" поыгает за свой массивный стол. Прячется. Думает, теперь пришла его очередь. Идиот.

— Уходим! Сергей Иванович, живо! — Сашка хватает меня за рукав пиджака и мощным рывком тянет к выходу из кабинета.

Мы вылетаем в холл. С улицы уже бежит внешняя охрана.

— К машине! — кричит Сашка.

Он на ходу стреляет по стеклянным дверям, чтоб не дать парням Кабана сократить расстояние между нами.

Стекло разлетается в крошку. Девицы в бассейне начинают истерично визжать, закрывая головы руками.

Мы выбегаем на крыльцо. Наш водитель уже завел «Майбах». Тоже сообразительный парень.

Пули цокают по мраморным колоннам резиденции, выбивая каменную крошку. Это очнулись охранники Золотарева, начали стрелять в ответ. Целятся пока в ноги.

Сашка толкает меня на заднее сиденье, запрыгивает следом, прямо на ходу отстреливаясь от преследователей.

— Гони, твою мать! Газ в пол! — ревет он водителю.

— А если ворота закрыты? — флегматично интересуется водила.

Красавчик. Выдержка на пять баллов. Зарплату ему надо повысить.

— Если закрыты, сноси их на хрен. Тачка выдержит. — Коротко отвечает Санек.

Тачка срывается с места, вминая гравий массивными колесами. Двигатель ревет. На спидометре уже под сотню, хотя мы еще на территории особняка.

— Прорвемся, Сергей Иванович! — Сашка перезаряжает пистолет, дышит тяжело.

Я киваю ему. Адреналин бьет по венам так, что сердце сейчас взорвется. Мы летим к выезду. Ворота уже начинают закрываться — Игорь успел нажать тревожную кнопку.

— Не тормози! Долби прямо в лоб! — командует Сашка.

Остается метров пятьдесят до ограды. Водитель вжимает педаль газа до упора. Тяжелый «Майбах» превращается в настоящий таран. Хотя, ворота еще не закрылись. Можем успеть.

И в эту самую секунду из декоративных кустов на асфальтовую дорожку прямо перед нашей машиной выскакивает стая павлинов. Они в шоке от стрельбы.

Тупые, роскошные птицы мечутся по дороге. Один из самцов, обезумев от паники, растопыривает свой гигантский, переливающийся хвост прямо перед капотом несущейся машины.

Водитель реагирует на рефлексах. Вместо того чтобы просто раздавить этих глупых птиц, он инстинктивно крутит руль влево, пытаясь уйти от столкновения.

Законы физики плевать хотели на мои миллиарды.

Тачка срывается в неконтролируемый занос. Визг резины перекрывает всё. Мир за окном превращается в смазанную, вращающуюся карусель из неба, зелени и мрамора.

Нас тащит боком. Прямо на гранитный постамент, где стоит какая-то уродливая статуя современного искусства.

— Бл…! — истошно орет водитель.

— Держи-и-ись! — кричит Сашка.

Страшный, оглушительный удар. Скрежет рвущегося металла.

Меня швыряет вперед, как тряпичную куклу. Ремень безопасности я так и не успел пристегнуть. Время замедляется.

Моя голова с чудовищной силой впечатывается в стойку двери.

ХРУСТ. Резкий, влажный звук ломающихся шейных позвонков.

И все. Никакой боли. Вообще никакой.

Только вспышка ослепительно белого, невыносимо яркого света, поглощающая всё вокруг.

И последняя, кристально ясная мысль

Я пережил бандитские стрелки, пули конкурентов и пять покушений. А сдох из-за каких-то сраных павлинов. Как же, сука, смешно…

Мне казалось, ад — жаркое местечко. И, определенно, я рассчитывал на веселую компанию. Знакомые чиновники, пара-тройка конкурентов, депутаты. А то что после смерти меня ждёт персональный котел — к бабке не ходи.

По итогу — ни жары, ни компании. Только холод.

Лютый, пробирающий до костей холод. Он не просто обжигал кожу — он просачивался внутрь. Впитывался через поры, замораживал лимфу. Превращал кровь в жидкий азот.

Думаю, если сейчас стукнуть меня молотком, я рассыплюсь на ледяные осколки. Как тот жидкий терминатор из старого фильма.

А еще была вонь. Вот она, пожалуй, точно походила на ад. Смесь застарелого пота, аммиачного духа мочи, дешевого табака-самосада и сладковатого, приторно-тошнотворного «аромата» гниющего мяса. Запах медленной, близкой смерти. Запах безнадеги.

Я попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, свинцовыми. Ни черта не вышло.

Зажмурился. Снова попробовал. Хрен там. Ок. Я упрямый. Еще разок.

С третьей попытки получилось.

Надо мной нависал потолок. Деревянный, закопченный. Слева — обледенелая стена с щелями. Сквозь эти щели пробивался серый, мертвенный свет.

Совсем не похоже на спальню в моем доме. На палату Склифа — тоже. Следственный изолятор? Не может быть. У ментов, конечно, не курорт, но не настолько же.

Это скорее барак какой-то. Что за ерунда происходит⁈

Моргнул несколько раз. Картинка никуда не исчезла. Доски. Грубые, необструганные, покрытые инеем. Зима? С хрена ли? Только что на улице долбило за двадцать пять.

Попробовал пошевелиться. Тело отозвалось тупой, ломящей болью. Будто меня долго, упорно били ногами. Случалось и такое в бурной молодости. Знаю это ощущение.

Каждая мышца ныла, суставы скрипели, башка раскалывалась на части. Я почти не чувствовал рук и ног. Они были словно чужие, ватные, пришитые к телу суровой ниткой.

— Очнулся… — тихо произнес кто-то рядом. Голос низкий, рокочущий, с хрипотцой. — Ну, слава тебе, Господи. А я уж думал — всё, отмучился наш сиятельный.

С трудом повернул голову. Шея хрустнула, но острой боли не было. Только скованность. Странно. Где она, боль? После того, что случилось, я вообще ничем поворачивать не должен. Удар был сильный. Отчетливо слышал, как хрустнули ломающиеся позвонки.

Рядом со мной сидел мужик.

Здоровенный, как скала. В грязной папахе из серой овчины, сбитой на затылок. На плечах — добротная офицерская шинель, но без погон, вся в подпалинах и бурых пятнах. Лицо — будто из каменной породы вырублено. Жесткое, скуластое, с густой бородой. Через всю щеку — старый белесый шрам. В правом ухе — серебряная серьга полумесяцем.

Я завис. Уставился на этого мужика как на дивное чудо. Просто он не вписывался вообще ни в какой сценарий событий. Не доктор, не мент и уж точно не сокамерник. Казак. Вот на кого был похож этот тип. Только такой, из старых. Из очень, очень старых. Прямо Российской империей пахнуло.

Серьга еще эта. Стоило мужику дернуть головой, она качалась туда-сюда, фокусируя на себе мой взгляд.

Мужик чистил ветошью огромный, вороненый пистолет «Маузер». Движения были скупыми, любовными. Так гладят женщину.

— Ты кто? — спросил я.

Единственный вопрос, который пришёл в голову. Мозг работал медленно, с пробуксовкой.

Странно, но собственный голос показался мне совершенно чужим. Вместо привычного властного баритона — какой-то неуверенный тенорок. Осипший, ломкий. Будто не пятьдесят восемь в этом году стукнуло, а чуть больше двадцати.

Мужик отложил оружие, посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло искреннее облегчение.

Он перекрестился широким, размашистым жестом. От души. Так делают только истово верующие люди.

Пальцы у мужика были толстые, узловатые, с въевшейся в кожу пороховой гарью. Руки сильные. Крепкие. Я прямо глаз не мог оторвать от этих рук. Заклинило меня. Отчего-то в голове мелькнула уверенная мысль — убивал. Не раз и не одного.

— Не признали, ваше благородие? Ох, беда-беда…— нахмурился мужик. Шрам на щеке дернулся. — Тимофей я. Вахмистр Пластунской сотни. Павел Александрович, неужто память потеряли? Этого нам только не хватало. Хотя немудрено… Несколько дней в жару метались. Я уж грешным делом думал… все, сгинул род Арсеньевых. Думал, не выкарабкаетесь совсем. Не сдержал клятву, батюшке вашему данную…