Федька Волчок (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 3

— Так, это… шубейка евонная там, в санях, — в голосе бородача послышались виноватые нотки, и он поспешил покинуть больничную половину.

— Нюра, — крикнула фельдшер, — поди сюда!

— Щас, Натальниколавна, только самовар поставила, на стол еще не собрала, — ответили с жилой половины звонким голосом, именно так: «Натальниколавна» — в одно слово.

— Иди к Нюре, она тебя чаем напоит, — фельдшерица кивнула на дверь за вышитыми льняными портьерами. — Согреешься. А я сначала матушку твою посмотрю, а потом тобой займусь. Она же твоя матушка? — я этого не знал, потому ничего не ответил. — Так-то ты, гляжу, прямо сейчас помирать не собираешься, — и ласково подтолкнула меня на жилую половину.

Я прошел, взобрался на высокий табурет возле крепкого деревянного стола, и уставился на портрет, висевший на противоположной стене. Николай Второй, в скором будущем Кровавый. Изображен в мундире с орденами, с широкой перевязью через плечо. Рядом календарь. Карамельная дамочка в кудряшках по центру плаката, вокруг изображения букетики фиалок и небольшие рамки с месяцами, снизу крупным шрифтом цифры: «1899».

Я никак не просыпаюсь, и, кажется, уже не проснусь. Придется принять ту реальность, которая меня окружает сейчас. Пока не могу определиться, как себя здесь вести и что вообще делать. Но торопиться не стоит, чтобы не наломать дров. Это только в книжках герои попадают в какую-нибудь задницу и, не зная броду, геройски совершают «подвиги» во имя счастья, любви, добра и справедливости. Как правило, в книгах главному герою положена куча бонусов в виде памяти и навыков тела, в которое попал, энциклопедического знания истории и прочих плюшек. Мне таких «костылей» не досталось. Я из памяти этого ребенка не могу вытащить даже его настоящего имени. «Рояля» в виде окружения, где все мальчика знают и сразу говорят кто он, и чего стоит на самом деле, здесь тоже не предусмотрено. Что ж, буду решать проблемы по мере их поступления… Хорошо уже то, что не надо шокировать людей, спрашивая, какой сейчас год на дворе.

Нюра. крупная, но очень подвижная женщина, налила в стакан с подстаканником чай, наколола щипчиками сахара и спросила:

— Ты с блюдечка пьешь или так, из стакана чаи гоняешь?

— Так гоняю, — ответил ей, поморщившись: никак не привыкну к тонкому детскому голосу.

— Нюра, у вас зеркало есть? — спросил санитарку.

Она достала из фартука маленькое зеркальце на ручке, сначала глянула на себя, поправила косынку с красным крестом, и только потом протянула мне.

— Любуйся, чего уж. Да и чай пей, остынет, — и пододвинула ближе вазочку с вареньем.

— Нюра, ты где? Иди помоги раздеть больную, — раздалось с «больничной» половины.

— Уже-уже, Натальниколавна, — крикнула Нюра и, громко топая, убежала за занавеску.

Только когда она вышла, я взглянул в зеркало. «Надо же, совсем не похож на мать… Вполне славянская внешность. Может, та женщина, над которой сейчас хлопочут фельдшерица и Нюра, не мать ему вовсе? Но в санях она точно на французском говорила, и назвала мальчишку Теодором. Итак, Теодор, откуда бы ты ни был, теперь ты Федор. Хотя, до Федора дорасти еще надо, так что, пока Федька. Внешность ничего, не отталкивает. Обычный мальчик, с большими серыми глазами. Лицо хорошее, умное. Вырастет, будет красавцем, не одно сердце разобьет», — подумал я и не сразу сообразил, что думаю, в общем-то о себе — и в третьем лице.

Надо уже как-то принять происходящее. Разбираться потом буду. Действовать, тем более, потом. А сейчас я просто мальчишка на переломе веков. Снова глянул в зеркало. Марфа меня хорошо приложила, губа опухла, на щеке синяк, ухо почти малиновое.

Положил зеркало на стол, взял стакан, отхлебнул глоток, вдруг почувствовав зверский голод. Сейчас бы борща тарелку, да с салом! А к борщу бы хлеба кусок и луковицу — такую, чтобы откусить с хрустом и чтобы сок брызнул… Но пришлось ограничиться сушкой. Разломил ее пополам, половину припрятал — покормлю щенка.

В сенях, со стороны жилой половины, громыхнуло. Вошел урядник и, увидев меня, кажется, даже обрадовался. Прошел к столу, изобразил ласковую улыбку. Но глаза оставались колючими, совсем не добрыми.

— А ну-ка, малец, а скажи-ка мне, что ты об этом знаешь?

И бухнул на стол связку бумаг — тех самых, с казенными печатями.

Я посмотрел на бумаги, потом поднял взгляд на урядника. Сказать ничего не успел — на больничной половине раздался возглас:

— Нюра, ставь кипятить воду, быстро! Стол готовь, застели свежей простыней!

— Натальниколавна, оперировать будете⁈ — тут же послышался испуганный голос Нюры.

— Нет, сено косить! — сердито ответила помощнице фельдшер.

Послышались быстрые шаги. Будто ветром рвануло вышитые портьеры и в комнату влетела Наталья Николаевна. Она подскочила ко мне, присела рядом. Потрогала лоб, осмотрела руки, проверила глаза, оттянув мои веки холодными пальцами.

— Жара нет, уже хорошо… Голова не кружится? Нет? Смотри, сколько пальцев показываю? — и вытянула передо мной три пальца.

— Три, — ответил я, вздохнув от облегчения, что не придется прямо сейчас говорить с урядником.

— Как зовут тебя, помнишь? — быстро спросила фельдшер.

— Никифор сказал, что Федькой, — ответил ей.

— Что еще помнишь? — так же быстро проговорила она, вставая на ноги.

— Ничего, — ответил как на духу.

Фельдшер подошла к комоду, выдвинула ящик и достала большую пуховую шаль. Накинула мне на плечи, перекрестила на груди и завязала концы за спиной.

— Так теплее будет, — улыбнулась и взъерошила мне волосы. — Ты, главное, не переживай. Все наладится.

Наладится? Что-то слабо верится в это, но все-таки нашел в себе силы улыбнуться и кивнуть в ответ на ее слова.

Наталья Николаевна тут же повернулась к уряднику, ее короткие, очень густые волосы, остриженные чуть ниже ушей, взлетели густой русой копной. Подумал, что если бы у нее была коса, то наверняка была бы толщиной в руку. Вообще-то смотрел на нее взглядом взрослого мужика и понимал, что таких женщин любят безумно, беззаветно и, чаще всего, безответно.

Наталья Николаевна, пока я ее рассматривал, давала распоряжения уряднику:

— Платон Иванович, мальчика уведите отсюда, ему не стоит здесь находиться. И бумаги свои заберите. Да, Федю переоденьте в сухую одежду, снег стаял, ноги мокрые. Заболеет ребенок.

— А опросить-то его можно? — урядник сгреб со стола документы, прижал локтем к боку.

— Вам бы только опрашивать, — сердито нахмурилась Наталья Николаевна. — Ни в коем случае, Платон Иванович! Ни в коем случае! Ребенок испуган, пусть в чувство вначале придет, а то себя не помнит, ни как зовут, ни что случилось. Там мама твоя? — опять спросила она и кивнула в сторону вышитых занавесок.

— Не знаю, — ответил ей абсолютную правду.

— Ну вот видите? Кого опрашивать собрались? — она укоризненно покачала головой и добавила:

— Накормили бы сначала ребенка. Ты есть хочешь?

— Как волк! — воскликнул я и тут же почувствовал укол вины — я совсем забыл про щенка. Тоже, наверняка, голодный. Выберусь отсюда, сразу найду его.

— Наташенька, — с придыханием произнес урядник, — душа моя, ну зачем же вы так строго? Сейчас все сделаем, — Платон Иванович смотрел на нее примерно таким взглядом, каким верный пес смотрит на хозяина.

Заметив, что я наблюдаю за ним, урядник спохватился и уже строгим, официальным тоном уточнил:

— Что там с барышней?

— Беременна… была. Скинула. Кровью истечь может. Да и на голове гематома. Несколько ушибов, но переломов нет. Руки-ноги целы.

— Натальниколавна, вода готова, — донесся из-за занавесок звонкий голос Нюры.

— Идите уже, — кивнула на дверь фельдшер и быстро шагнула за занавески, на больничную половину.

Оттуда сразу же послышался звук переливаемой воды и металлический стук — видимо, готовили инструменты.

Урядник подошел к занавесям у дверного проема, но отодвинуть их не решился.