Федька Волчок (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 4

— Наталья Николаевна, там мертвого возницу сейчас привезут, пока у вас оставим, — как мне показалось, смущенно, попросил он.

Из-за занавески выглянула настоящая фурия: ноздри раздуты, синие глаза сверкают молниями, губы сжаты в нитку.

— У меня что здесь, мертвецкая? — это фельдшер процедила таким ледяным тоном, что урядник невольно отступил на шаг. «А ведь он побаивается Наталью Николаевну», — подумал я.

— Да куда ж мы его денем? — растерянно произнес представитель власти.

— В Сорокино везите, в Барнаул, да хоть к черту в преисподнюю засуньте! И сами туда же убирайтесь! — отрезала фельдшер и задернула занавески перед носом Платона Ивановича.

— Нюра, позакрывай все двери, чтобы не отвлекали, — тут же распорядилась она.

Я слез с табурета, первым направился к дверям в сени. Урядник вышел за мной, и сразу за нами лязгнул засов. Нюра оперативно выполнила приказ своей начальницы.

— Огонь баба! — пробурчал в усы урядник, но быстро опомнился и тут же переключился на меня:

— Ну что, Федор, пошли, буду тебя на постой определять, пока суд да дело.

Мы прошли в съезжую избу — обыкновенный пятистенок без всяких изысков. Маленькие оконца, забранные решетками. Внутри большая комната во всю половину дома. У дальней стены стол, накрытый зеленой скатертью, над ним портрет государя-императора, рядом большой железный ящик с навесным амбарным замком. В потолке крюк, на нем висит большая керосиновая лампа-семилинейка. Из другой комнаты на стену выходит задник печи, побеленный известкой. Еще одна печь, голландка, находилась почти у входа, за лавками — они стояли три в ряд, вдоль стены.

На лавке с видом мученика сидел Никифор. Рядом с ним стоял Клим. Парень чувствовал себя не в своей тарелке. Он переступал с ноги на ногу, мял в руках шапку, время от времени с надеждой поглядывая в окно. Но взгляд натыкался на решетки и надежда гасла. Пару раз Никифор Нилыч дернул сына за край армяка, пытаясь усадить, но тот отмахнулся от отца.

Когда мы вошли, бородач встал, поклонился уряднику.

— Господин урядник, за что вы нас сюда? Мы ж ничего не сделали… — быстро заговорил он. — Мы ж только доброе дело сделали, мальца спасли, бабу спасли. А вы нас в участок. А там телеги не распряжены. Бабы лошадей угробят…

— На жалость тут мне не дави, у тебя старший сын с женой и детьми с осени здесь, уже обжились в Хмелевке. Хочешь сказать, что поклажу не поможет в дом затащить? Или лошадей не обиходит? Твой Кондратий справный мужик, все в руках горит: и свой дом в порядок привел, и тебе дом подготовил. Так что не прибедняйся тут мне… — Никифор после слов урядника вздохнул — тяжело, протяжно, и осел на лавку.

— Приехали на новое место, порадовались, — голос бородача был одновременно и унылым, и сердитым. — Покойников вдоль дороги пособирали полну телегу, да в каталажку угодили.

— Видал бы ты каталажку, сейчас бы не жаловался, — отрезал урядник. — А сюда идти сказал, чтобы показания с вас снять да записать. Сани-то фельдъегерские, как их остановили — не знаю. На тройке-то несутся — не остановишь… Завала на тракте рядом нет. Даже и не знаю, что думать. Завтра сюда следователь с городу приедет и становой пристав. Шума будет, — он вздохнул и погрозил Никифору с сыном пальцем:

— В избу еще не ступил, вы уже ныть принялись… одно слово, нечерноземцы. Тьфу. Согрешил тут с вами, лба перед образами не перекрестил.

И он повернулся к иконам, их красном углу три: Никола Чудотворец, Богородица с младенцем и Иисус Христос Вседержитель. Платон Иванович торопливо стянул папаху, так же торопливо перекрестился.

— А ты что лоб не перекрестишь? Или нехристь какой? — урядник строго посмотрел на меня и я, спохватившись, осенил себя крестным знамением.

— О, да ты, гляжу, старой веры придерживаешься? Старообрядец, что ли? Да вроде не похож, — тут же прокомментировал глазастый Клим. — Кто ж так знамение кладет?

Обругав себя за такой прокол на пустом месте, я прямо посмотрел ему в глаза и спросил:

— А как надо? Я забыл, — и ведь не покривил душой.

В церкви я был несколько раз за свою жизнь, но к истинно верующим себя причислять бы не стал. Скорее, наоборот, агностик.

Может, потому, что агностик, я сейчас не подозреваю себя в том, что меня бурным цветом накрыла махровая шизофрения, отнюдь. Вся эта ситуация меня, скорее, поставила перед вопросом: а сколько еще мы не знаем о нашем мире? Кстати, и о человеке, как жителе этого мира, мы тоже, оказывается, знаем прискорбно мало…

— Навязалась на мою голову забота, — вздохнул Платон Иванович. — Тремя перстами, если в православную веру крещен. Ладно, садись вон к печи, грейся, — распорядился урядник.

Он, не снимая бекеши, прошел к железному шкафу, выполнявшему, как я понял, одновременно роль и сейфа, и архива, и ящика для оружия, отпер замок и сунул внутрь пачку бумаг, найденных Климом в кошевке.

— Федька, слушай сюда, — сказал он, усаживаясь на стул. — Что знаешь о документах, которые в Алтайскую горную палату везли?

О Горной палате я много что знал, все-таки окончил когда-то с отличием Томский Политехнический институт по специальности «Геология». А уж историей горного дела интересовался не только согласно учебному плану, но и по собственному увлечению.

Я мог бы сказать уряднику, что еще в тысяча восемьсот тридцать четвертом году на Алтае по императорскому указу учредили управление казёнными промыслами. Так же в ведении начальника Алтайского горного округа находилось отделение золотых промыслов. А сама Горная контора располагалась в Томске.

И документы из Томска в Барнаул, в отделение золотых промыслов, возили фельдъегерской службой. Что везли фельдъегеря, куда и когда, знали только чиновники в Горной конторе. Так что, если на фельдъегеря напали, значит кто-то очень хотел сделать так, чтобы «посылка» не попала к получателю…

Но говорить об этом, естественно, ничего не стал. Пожал плечами и ответил:

— Не слышал даже.

— Фамилия у тебя какая будет? — продолжал выспрашивать урядник.

«Хотел бы сам знать», — подумал я, но называть ту фамилию, которую носил когда-то, не решился, просто отрицательно покачал головой.

— Ладно, пока сиди тут, грейся, — милостиво разрешил урядник и переключился на моих спасителей:

— Теперь вы… Что можете добавить кроме уже сказанного?

— Только это вот, — Никифор, метнувшись к столу, положил перед урядником ридикюль и стопку ассигнаций. — При бабе были, — сказал он и утер пот со лба.

Урядник высыпал на стол содержимое маленькой сумочки и хмыкнул:

— Ничего себе, камешки. Изумруды. Поди за них всю нашу деревню купить можно?

— Нельзя, — вырвалось у меня, прежде чем успел подумать и прикусить язык. — Не стоят они столько, не смотря на размер.

— Эт почему? — поинтересовался урядник.

— Потому что это не изумруды, — я усмехнулся. — Хромдиопсиды, так-то на самом деле вроде бы и внешне похожи, но до настоящих изумрудов им далеко. Да и стоят дешевле намного, потому что отличаются высокой хрупкостью. Разбить такой «изумруд» на раз можно, достаточно просто уронить.

— А ты почем знаешь? Учился или сказал тебе кто? — Платон Иванович, прищурившись, глянул на меня.

— Наверное, кто-то рассказал, а вот кто — не помню, — я в который раз мысленно чертыхнулся. Угораздило же попасть в такую ситуацию!

— Врешь поди? — урядник исподлобья уставился на меня.

— Как хотите, так и думайте, — я посмотрел ему в глаза и взгляд не отвел. — Просто знаю про камни, и все.

— И откуда, интересно знать? — спросил он, продолжая сверлить меня взглядом.

— Понятия не имею, — ответил ему.

— Ишь ты, какой, — забеспокоился вдруг бородатый Никифор. — Федька, а ну глаза в пол — нельзя так на господина урядника смотреть! Вот ведь чисто волк какой. Платон Иваныч, у него и пес — чисто волчонок. Никому не дается, сидит в санях, воет и шубейку не дает забрать. Хотели принести мальцу, чтоб оделся, так ведь не дал. И жену мою Марфу за палец тяпнул, и меня вон, — и Никифор вытянул замотанный грязной синей тряпицей палец.