Федька Волчок (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 2

Я послушно открыл глаза, ожидая увидеть троллейбус и кондуктора, но надо мной склонился все тот же бородатый мужик в тулупе. Он легонько подтолкнул меня и спросил:

— Малец, глянь… Ваши санки?

Я посмотрел в ту сторону, куда он махнул рукой. Под горкой, на берегу замерзшей по краям реки, буквально метрах в трех ниже дороги, перевернутые сани с кошевкой. Лошадей рядом не было.

Снег вокруг утоптан. Чуть ниже, почти у самого берега, раскинув руки в стороны, лежал труп мужчины в крестьянской одежде. Вокруг головы алая лужа, вместо лица кровавое месиво.

— Кистенем приложили…— Никифор покачал головой. — Лихие люди, как их земля носит.

— Поди отец мальца-то? — предположил Клим, спускаясь по склону вниз, к перевернутым саням.

— Не. Барыня вон из благородных, видать, — покачал головой Никифор, — шляпки носит. Да и малец хорошо одет, не по крестьянски. Ямщик, скорее всего, нанятый.

— Батя, хитники лошадей увели, — Клим осматривал место происшествия. — Да и тут хорошо пошарились. А вон следы — видно, баба с мальцом убегали. И как их отпустили? Хитники до баб шибко голодные… Видать, поклажа богатая была, что даже догонять не стали. Бедняги…

— Да скорее мы их спугнули. Заслышали, что обоз идет, и утекли. Вон, лошадиные яблоки еще парят, остыть не успели, — Никифор махнул рукой, указывая на горку свежего лошадиного навоза.

А к перевернутым санкам, пыхтя, уже семенила Марфа. Она нагнулась, что-то подняла и сунула за пазуху.

— Пошарь хорошо, Климка, пошарь, говорю! Может что осталось и по нашу душу? Неужто все уперли? — и, доковыляв до кошевки, заглянула под нее.

— Не, тетка Марфа, тут ничего нет. Тут только бумаги какие-то остались, — ответил парень. — Батя, лови! На самокрутки сойдет.

Он бросил отцу пачку бумаг, перевязанную бечевкой, и вернулся к своим саням. Никифор глянул бумаги, покачал головой и положил рядом со мной.

— Уряднику отдам. Тут печати казенные. Мало ли, может какие важные документы. Марфа, заканчивай крахоборить, поехали. А то хитники вернутся, не отобьемся бичами-то…

«Никифор — отец Клима, а вот Марфа ему не мать — мачеха. А Настасья кто? Жена Клима или сестра?», — подумал я.

— Так, бать, обрезы ж есть, — напомнил отцу Клим.

— Береженого Бог бережет, — как-то буднично ответил Никифор. — Но, родимая, — и щелкнул бичом, погоняя лошадь.

Я потряс головой, ущипнул себя — больно, но рука по-прежнему оставалась детской. Я все еще ребенок. Лежу в санях под тулупом, от которого несет овчиной. Специфический запах, ни с чем не перепутаешь. Рядом женщина в беспамятстве, с другой стороны щенок. Он прижался ко мне вплотную, согревая. Я закрыл глаза и постарался уснуть. Может быть второй раз получится вернуться в собственное тело, когда проснусь?

Не получилось. Я по-прежнему тщедушный мальчишка и по-прежнему в санях Никифора. Сел, невольно застонав. Промерзшее тело отошло в тепле. Ноги ломило, в голове звон, губа припухла, ухо, кажется, тоже — не больно, но горит. Вспомнил оплеуху, которой наградила меня Марфа.

Она здесь же, возле саней, верещит, будто ее режут:

— Да что ж ты, изверг, делаешь-то⁈ Не отдам, сказала, мое!

— Уймись, баба! Сейчас урядник подъедет. Там на дороге убивство, грабеж, а ты еще хочешь воровство на нас повесить? На каторгу за эти побрякушки⁈ — и он вырвал из рук супруги ридикюль. — И деньги давай. Найдут у тебя, разбираться не будут, кто убил. Все нам припишут.

Марфа сунула руку за пазуху, вытащила пачку ассигнаций. Я отметил, что пачка была втрое тоньше той, что она там, на дороге, украла у женщины.

Протянув ассигнации мужу, Марфа зарыдала:

— Никифорушка, одумайся! Тут ведь на богатую жизнь, на хороший дом!

— На каторгу и баланду тюремную тут, — отрезал Никифор таким тоном, что Марфа заткнулась на полуслове.

— И еще на ад с котлами кипящими, — услышал я ехидный девчоночий голосок. — А ты, тетка Марфа, скоро и у чертей в котел не поместишься, вон какая толстая стала! Пока ехали, весь бок мне отдавила своими телесами, — и она звонко рассмеялась.

Откинул тулуп, вылез из саней. Посмотрел на спутницу. Сено рядом с женщиной стало бурым, напитавшись кровью. Ранена?

Марфа насупилась, понурив голову, и старалась не смотреть на мужа. Под глазом у нее наливался синяк. Видно, тяжело она расставалась со своей добычей, если Никифор, человек, как я понял, добрый, спокойный и, пожалуй, даже флегматичный, применил столь кардинальные меры убеждения.

Прислонившись к саням, тут же стояла девчонка, с виду лет тринадцати, может старше. Рассмотреть ее под шубой и шалью, перевязанной крест-накрест на спине, не получилось. Закутана, будто на Крайний Север собралась. Это ее голос я слышал там, на тракте. Как ее зовут? Настя? Да, Клим ее Настасьей называл.

С рукавов шубы свисали варежки, руки были чистыми, красивой формы, пальцы длинные, как у пианистки. Не крестьянские руки. Девочка лузгала семечки и с видимым удовольствием наблюдала, как отец отчитывает жену. Время от времени вставляла свои пять копеек в разговор:

— Каторжная баланда в самый раз будет, бока-то подрастрясутся, уже в сани не влезаешь, — она прыснула, а я подумал: «Бойкая девка».

— Настасья, язык-то прикуси, — пытался урезонить ее отец, но как-то не строго.

Видно, что больше для порядка сделал замечание. Похоже, Настасья веревки вьет — как из отца, так и из брата.

— Ты, тятенька, зря Марфу-то выбрал! — Настя продолжала «троллить» мачеху. — Вот Акулина, та куда лучше была. И голос тише, и места мало занимала.

— Акулина тоща, как жердь, какая с нее работница? И детей у Акулины семеро, — отмахнулся от девчонки Никифор. — А ну марш в сани и под тулуп, все бы тебе мачеху изводить! И ты, Марфа, в сани. Вон уже Климка с урядником подъезжают.

И он, подождав пока подъедет представитель власти, быстро рассказал ему о случившемся.

— Мальчонку с барышней к фельдшеру отвези, в земскую больницу. Потом ко мне, в съезжую избу зайдешь, — приказал урядник. — Расскажешь все подробно. Это уже третье смертоубийство за неделю. Хитников никак повылавливать не можем. Поотпускают с каторги, они и оседают у нас тут. Ладно, можешь вертаться к своим, — опустил он Клима и тронул коня.

Клим спрыгнул с кобылы, привязал ее к своим саням. Потом легко подхватил девчонку, закинул ее в сани, поверх узлов. Тут же укутал тулупом. Потом помог Марфе и, когда все расселись, зычно крикнул:

— Но!

Никифор тоже щелкнул бичом. Коня не ударил, но и щелчка было достаточно, чтобы сани двинулись. От рывка я упал на дно, на меня тут же скатился узел с тряпьем.

Хмелевку рассмотреть не получилось, хотя было очень любопытно. Я бывал в этой деревне много раз: и при Союзе, и после — когда случались экспедиции на Алтай. Большая деревня, по-сибирски разбросанная по краям дороги и по берегу речки с тем же названием — Хмелевка. Собственно, деревню и назвали в честь реки. Когда-то она называлась Салаирской деревней, но название не прижилось.

Остановились у больницы. Никифор помог мне выбраться и, подняв черноволосую женщину, которая за дорогу так и не пришла в сознание, первым зашагал к больнице.

Земская больница представляла собой обыкновенную избу — пятистенок. Разделенную на две половины и с двумя входами. На одной половине жила фельдшер, она же акушерка, она же, при надобности, хирург. Молодая, стриженая, резкая, но приятная. Возраст я вот так с ходу определить не смог. Но не больше двадцати пяти лет. В другой половине большой комнаты фельдшер принимала пациентов.

Никифор занес женщину на больничную половину, положил ее на топчан за занавеской.

— Мужчины вышли все вон, я буду осматривать больную, — скомандовала фельдшерица.

Никифор тут же направился к выходу.

Фельдшер посмотрела на меня и строго добавила:

— Вас, юноша, это тоже касается.

— Так он тоже того… этого, — Никифор остановился в дверях. — Тоже шибко задрог.

— Не мудрено, в одной рубашонке-то, — заметила фельдшер.