После развода. Верну тебя, жена (СИ) - Литвинова Оксана - Страница 22

Последнее предложение он будто говорит вопросительно. Тонко чувствует, что это зависит от меня. Не от него.

Я молча киваю, ощущая себя почему-то проигравшей, закрываю чемодан и иду «радовать» родителей новостями о своем отъезде.

С тех пор, как я вернулась в город, в нашу квартиру, ремонт слышен в каждой комнате. Чуть ли не с утра до вечера.

Вадим же, хоть и живет в гостинице, как он говорит, проводит здесь чуть ли не всё свободное время. Так что я выдыхаю только когда он пропадает на работе. В такие часы меня даже шум ремонта в детской не напрягает.

Дом уже не кажется мне местом, где я могу отдохнуть. Постоянно слышен звук перфоратора, визги дрели, чувствуется запах краски, сколько бы я не проветривала в остальных комнатах.

Но всё бы ничего, если бы не постоянное вмешательство Вадима, который принимает участие в каждой детали. Везде уже слышу фантомный голос мужа. Громогласный, спокойный и слишком уверенный. Властный такой, как будто это он тут до сих пор хозяин. Как будто не сомневается, что вскоре я дам слабину и позволю ему вернуться.

– Угол переделать, я же сказал, закругленные, – слышу я в очередной раз.

Иногда мне даже кажется, что с окончанием ремонта он тянет сознательно. Но я не могу этого доказать, да и нет желания разговаривать с ним, чтобы решать этот вопрос.

Так что я просто терплю сквозь сжатые челюсти, как он уверенно ходит по квартире и раздает указания ремонтной бригаде. Ему нравится этим заниматься, в голосе и походке чувствуется.

Он искренне считает, что если купит правильную коляску, выберет «самый хороший» комод, закажет «самый удобный» матрас и сделает идеальный ремонт – этим можно стереть измену. Замазать, как трещину в стене. Что забота – это список покупок, чек из магазина детских товаров, согласованный дизайн-проект.

А самое ненавистное, что он до сих пор пытается привлечь к этому и меня. Тревожит, расспрашивает, как будто показывает, каким он стал паинькой. Вот только еще месяц назад меня бы порадовали такие изменения в муже, а сейчас… Мне противно. Неважно всё это, ведь я знаю, что на самом деле скрывается за этим идеальным фасадом.

Измена. Он просто пытается купить мое прощение заботой, от которой меня по факту тошнит. Так противно смотреть на это, что большую часть времени я провожу в гостиной на диване, которая превратилась в мою новую спальню. В прежнюю я до сих пор даже зайти не могу, не то что ночевать там.

Вот и в очередной раз, когда наступает день, и Вадим снова контролирует бригаду, я лежу на диване на боку, ведь в других позах мне тяжело отдыхать. Живот давит на диафрагму, спина ноет, таз будто выворачивает, каждая поза – компромисс между болью и удушьем.

– Переделывайте, – звучит приглушенный из-за закрытой двери голос Вадима, и я прикрываю глаза. Зря старается.

Вадим до сих пор не знает, что заявление в суд ушло две недели назад. Мне даже идти никуда не пришлось, ведь сейчас всё можно сделать онлайн.

Повестка в суд может прийти в любую минуту – хоть сейчас, хоть ночью, хоть завтра утром, когда он снова будет мерить эту квартиру шагами и терроризировать меня вопросами, что мне больше нравится. Айвори или приглушенный зеленый. Круглая кроватка или классическая. Миллионы вопросов, которые меня уже начинают раздражать.

Иногда меня так и тянет ответить ему грубо и выплюнуть, что вот-вот нас разведут, но я прикусываю язык и молчу. Не хочу никаких лишних разговоров до суда. Не хочу тратить на него ни энергию, ни время.

Мне нужна тишина в голове. Хоть какая-то, пусть даже под шум ремонта.

Но ее нет нигде – ни вокруг, ни внутри. В голове шумит сильнее, чем перфоратор в соседней комнате.

Дверь внезапно медленно приоткрывается, скрипя так, как будто тоже боится меня потревожить. И я снова напрягаюсь, ощущая на себе взгляд мужа.

– Настя… – его голос осторожный, негромкий, почти шепот. Как будто он заходит не ко мне в спальню, а в отделение реанимации. – Ты решила, какой цвет стен в детской?

Я не поворачиваю голову. Глаза упираются в шкаф, в его ручку, от которой отшелушился лак, и в крохотную царапину рядом. Смотрю туда, как в точку опоры.

– Всё равно, – говорю я, но свой голос узнаю не сразу. Он какой-то плоский.

Вадим молчит. Пауза гулкая, неприятная и какая-то колючая. Я почти физически чувствую, как муж стоит у двери, ждет другого ответа, на что-то надеется. Ему нужно мое участие, мое одобрение, любой знак, что я еще с ним в одной связке, в одной лодке. Что мы всё еще «семья» в его понимании.

– Понятно… – наконец, произносит он, так и не дождавшись от меня иной реакции. – А коляску? Мне дизайнер еще подборку отправил, я хотел с тобой обсудить…

– Всё равно, сам выбирай.

Снова воцаряется тишина, а затем я слышу, как Вадим прикрывает дверь и делает несколько шагов внутрь. Подходит ближе, чем нужно. Тень от него падает на край кровати, закрывая свет, и он встает надо мной, смотрит пристально, словно пытается по глазам прочитать диагноз, понять, что со мной «не так». Почему я перестала реагировать по привычному сценарию.

Я поворачиваюсь к стене. К обоям, которые мы выбирали вместе, когда нам еще казалось, что мы семья.

Он выдыхает еле слышно, но я слышу. В этом выдохе раздражение, попытка взять себя в руки и крошечная надежда, что я передумаю.

– Хорошо. Тогда я выберу, – произносит он сухо, ведь даже спустя пять минут я так и не оборачиваюсь, не смотрю ему в лицо.

Какое-то время Вадим еще нависает, но вскоре выходит, заставив меня выдохнуть от облегчения. Вот только дверь через пару минут снова открывается, но на этот раз быстрее и увереннее.

– Настя, а кроватку какую хочешь? Обычную? Или трансформер?

Злюсь. Он не сдается, цепляется за тему детской, как за спасательный круг. Не понимает, что всё это бесполезно и ему стоит прекратить этот фарс, который никому из нас не нужен.

– Всё равно, – повторяю я, даже не меняя интонации.

– Ковер какой?

– Вадим… – я закрываю глаза, собирая остатки сил. – Мне. Всё. Равно.

Я даже губы едва шевелю, хотя чеканю каждое слово.

На этот раз дверь закрывается медленнее, чем обычно, будто он в последний момент передумывает, хочет еще что-то спросить, но глотает вопрос. В итоге я снова остаюсь наедине с собой, но облегчения не ощущаю. Знаю ведь, что в квартире я не одна. Никогда уже не бываю одна.

Апатия накрывает так плотно, что я почти не чувствую собственного тела. Будто на меня положили тяжелое мокрое одеяло, укрыв до самого подбородка. Всё становится вязким и медленным. Думать трудно. Чувствовать тем более.

Даже обида становится вялой и тихой. Она больше не рвется наружу, не жжет изнутри, не заставляет придумывать острые фразы в ответ на вопросы Вадима. Она как будто замерзла и лежит внутри кусочком льда, ожидая, когда ее кто-нибудь растопит. Если вообще будет кому.

– Анастасия, супчик, – осторожно говорит Аида, входя в комнату. Та самая помощница, которую приставил ко мне Вадим. Пожалуй, это единственное, за что ему все-таки благодарна. Мне тяжело сейчас чем-либо заниматься, так что ее услуги как нельзя кстати.

Я приподнимаюсь, ощущая слабость в конечностях, пока Аида ставит поднос на тумбу. Поправляет мне подушку, дает в руки стакан воды, чтобы мне не тянуться.

– Я не голодна, – качаю я головой.

– Вам нужно кушать, – тихо настаивает она. – Сейчас организм много требует, нельзя голодать.

– Постараюсь съесть хотя бы половину, – отвечаю ей так же тихо, и она кивает.

За что я ей благодарна, так это за то, что не стоит над душой. Сразу же уходит, аккуратно прикрыв дверь. Иногда мне кажется, что она понимает мое состояние лучше, чем человек, с которым я почти три года прожила в одной квартире. Смотрит на меня не как на истеричку, а как на пациента, который переживает последствия тяжелой операции.

Я ем медленно, маленькими ложками наполняю желудок. Суп остывает, но мне всё равно. Тело тянет, поясницу ломит, ноги будто ватные, пальцы сводит судорогой. Но я все-таки съедаю половину супа и откидываюсь на подушки, прикрывая глаза.