Некромант из криокамеры 4 (СИ) - Кощеев Владимир - Страница 236

какое-либо основание, позволяющее предполагать закономерное

соответствие ее продуктов нашему независимому от интереса

благорасположению (которое мы априорно признаем законом для каждого, хотя и не можем обосновать это доказательствами), то разум должен

испытывать интерес к каждому свидетельству природы о такого рода

соответствии; следовательно, душа не может размышлять о красоте

природы,

не ощущая одновременно интерес. Этот интерес родствен моральному; и тот, кто ощущает его по отношению к прекрасному в природе, может

ощущать его лишь постольку, поскольку его интерес был уже до этого

основан на нравственно добром. Следовательно, в том, кого красота

природы непосредственно интересует, можно предполагать хотя бы

склонность к доброй моральной настроенности.

Иные скажут, это истолкование эстетических суждений, которое устанавливает

их родственность моральному чувству, слишком учено, чтобы считать его

подлинным прочтением тайнописи, посредством которой природа в своих

прекрасных формах образно говорит с нами. Но, во-первых, этот

непосредственный интерес к прекрасному в природе действительно нельзя

считать обычным; он свойствен лишь тем, чье мышление либо уже настолько

развито, чтобы быть направлено на доброе, либо преимущественно

восприимчиво к развитию; и затем аналогия между чистым суждением вкуса, которое, не завися от какого-либо интереса, позволяет ощутить

благорасположение и одновременно априорно представляет его вообще

присущим человечеству, с одной стороны, и моральным суждением, которое

совершает то же, исходя из понятий, – с другой, свидетельствует и без

отчетливого, тонкого и преднамеренного размышления об устойчивом

непосредственном интересе к предмету как первого, так и второго; разница

лишь в том, что в первом случае этот интерес свободен, во втором – основан на

объективных законах. К этому присоединяется еще восхищение природой, которая проявляет себя в своих прекрасных продуктах как искусство не только

случайно, но как бы преднамеренно, по законосообразному предписанию и в

качестве целесообразности без цели; поскольку мы нигде вне нас эту цель не

обнаруживаем, мы, естественно, ищем ее в самих себе, а именно в том, что

составляет последнюю цель нашего бытия – в моральном предназначении.

(Вопрос об основании возможности подобной целесообразности в природе

будет рассмотрен в разделе телеологии.)

Что благорасположение к прекрасному искусству в чистом суждении вкуса

связано с непосредственным интересом не так, как благорасположение к

прекрасной природе, также нетрудно объяснить. Ибо в искусстве прекрасное

либо такое подражание прекрасной природе, которое доходит до иллюзии, –

тогда оно действует, как красота природы, за которую ее принимают; либо это

искусство намеренно явно рассчитано на наше благорасположение – тогда

благорасположение к такому произведению основывалось бы, правда, непосредственно на вкусе, но возбуждало бы лишь опосредствованный интерес

к лежащей в основе причине, то есть к искусству, которое может интересовать

только посредством этой цели, но никогда само по себе. Быть может, скажут, что это происходит и в том случае, когда объект природы интересует нас своей

красотой лишь постольку, поскольку с ней связывают моральную идею; однако

не это вызывает непосредственный интерес, а свойство природы само по себе, то, что она допускает такую связь, которая, следовательно, внутренне ей

присуща.

Привлекательное в красоте природы, так часто встречающееся как бы

слитым с прекрасной формой, относится либо к модификациям света (в

окраске), либо к модификациям звука (в тонах). Ибо это – единственные

ощущения, допускающие не только чувственное восприятие, но и

рефлексию о форме этих модификаций чувств, и, таким образом, как бы

служат языком, которым природа говорит с нами и в котором как будто

заключен высший смысл. Так, белый цвет лилии располагает, как нам

кажется, душу к идеям невинности, а затем семь цветов в их

последовательности – от красного до фиолетового: 1) к идее

возвышенного, 2) смелости, 3) приветливости, 4) скромности, 5) стойкости

и 6) нежности. Пение птиц сообщает об их радости и удовлетворенности

своим существованием. Так, во всяком случае, мы толкуем природу, независимо от того, состоит ли в этом ее намерение. Однако этот наш

интерес к красоте обязательно требует, чтобы это действительно была

красота природы, и совершенно исчезает, как только обнаруживается, что

это обман и только искусство; причем исчезает настолько, что даже вкус

не находит в нем больше ничего прекрасного, а зрение – ничего

привлекательного. Что воспевают поэты больше, чем чарующе прекрасное

пение соловья в одиноких кустах тихим летним вечером при мягком свете

луны? Однако известны примеры, когда за неимением такого певца

веселый хозяин вводил в заблуждение своих гостей, прибывших подышать

свежим воздухом в сельской местности, вызывая их восторг полной

иллюзией пения соловья, которому искусно подражал (с помощью

тростника или камыша) скрытый в кустах озорной парень. Но как только

обнаруживается обман, никто не согласен больше выносить это пение, которое казалось столь очаровательным. Так обстоит дело и с любой

другой певчей птицей. Для того, чтобы мы испытывали непосредственный

интерес

к прекрасному, оно должно быть явлением природы или мы должны

считать его таковым; тем более, когда мы считаем возможным допустить, что подобный интерес проявят и другие; действительно, мы называем

грубым и низменным образ мыслей тех, кто не обладает

чувством

для восприятия красоты природы (ибо так мы называем ощущение

интереса, вызванного ее созерцанием) и довольствуется наслаждением

чувственными ощущениями, даруемыми трапезой или бутылкой.

§ 43

ОБ ИСКУССТВЕ ВООБЩЕ

1)

Искусство

отличается от

природы,

как делание (facere) от деятельности или дейст-вования вообще (agere), а

продукт или результат искусства от продукта природы – как

произведение

(opus) от действия (effectus).

Правильнее было бы называть искусством лишь созидание посредством

свободы, или произвола, полагающего в основу своих действий разум. Ибо

хотя продукт пчел (правильно построенные соты) многие склонны называть

произведением искусства, но происходит это только по аналогии с ним; как

только вспоминают, что пчелы исходят в своем труде не из соображений

собственного разума, сразу же говорят – это продукт их природы (инстинкта) и

относят его в качестве искусства к их творцу.

Когда при обследовании торфяного болота находят, как это часто

случается, обтесанный кусок дерева, то говорят, что это продукт не

природы, а искусства; производящая его причина мыслила определенную

цель, которой он обязан своей формой. Вообще искусство видят во всем, созданном таким образом, чтобы представление о нем как его причина

предшествовало его действительности (даже у пчел), без того, чтобы

действие этой причины могло

мыслиться;

если же что-либо называют собственно произведением искусства, чтобы

отличить его от действия природы, то под этим всегда понимают творение

человека.

2)

Искусство

как мастерство человека отличают и от науки

(умение

от

знания),

как практическую

способность

от теоретической, как технику от теории (как землемерное искусство от

геометрии). И то, что человек может сделать, если только знает, что

должно быть сделано, и ему, следовательно, достаточно известно, в чем

должно заключаться желаемое действие, не называют искусством. Лишь

то, что даже при совершеннейшем знании все-таки не сразу достигается