Некромант из криокамеры 4 (СИ) - Кощеев Владимир - Страница 235

от него удовольствие вместе с другими людьми. Каждый ждет и требует также

общего внимания к сообщениям всех остальных, как будто основываясь на

неком первоначальном договоре, продиктованном самим человечеством; так, сначала в обществе получает значение и вызывает большой интерес лишь

привлекательное, например краски, которыми раскрашивают лицо и тело (року

у карибов, киноварь у ирокезов), или цветы, раковины, яркие перья птиц; но со

временем – и красивые формы (каноэ, одежды и т. д.), которые сами по себе

совершенно не связаны с удовольствием, то есть с благорасположением, вызванным наслаждением; пока наконец на высшей точке цивилизации это не

превращается едва ли не в главное дело утонченной склонности, и ощущения

начинают цениться лишь постольку, поскольку они могут быть всем

сообщены; и, хотя удовольствие каждого от подобного предмета лишь

незначительно и само по себе лишено заметного интереса, идея его всеобщей

сообщаемости почти беспредельно увеличивает его ценность.

Однако этот интерес, опосредствованно связываемый с прекрасным вследствие

склонности людей к общительности, то есть интерес эмпирический, не имеет

здесь для нас значения; нам важно лишь то, что, пусть даже опосредствованно, может иметь отношение к априорному суждению вкуса. Ибо если и в этой

форме можно было бы обнаружить связанный с этим интерес, то вкус

открывал бы переход нашей способности суждения от чувственного

наслаждения к нравственному чувству; и это послужило бы не только тому, чтобы мы научились занимать вкус более целесообразно, но было бы также

представлено как таковое звеном в цепи априорных способностей человека, от

которых должно зависеть все законодательство. Об эмпирическом интересе к

предметам вкуса и самом вкусе можно сказать, что, поскольку вкус

подчиняется склонности, сколь бы утонченной она ни была, интерес легко

соединяется со всеми склонностями и страстями, достигшими в обществе

величайшего многообразия и высшей ступени, и что интерес к прекрасному, если данный интерес на этом основан, может представлять собой лишь очень

двусмысленный переход от приятного к доброму. Нам надлежит исследовать, не будет ли вкус содействовать такому переходу, если он взят в своей чистоте.

§ 42

ОБ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОМ ИНТЕРЕСЕ К ПРЕКРАСНОМУ

Те, кто, руководствуясь благими намерениями, стремились направить все виды

деятельности людей, к которым их побуждают природные задатки, на

последнюю цель человечества, а именно на морально доброе, считали

признаком доброго морального характера проявление интереса к прекрасному

вообще. Однако им не без основания возражали, опираясь на опыт, что

виртуозы вкуса не только часто, но даже обычно тщеславны, упрямы и

подвержены пагубным страстям и, пожалуй, еще меньше, чем другие, могут

притязать на верность нравственным принципам; создается впечатление, что

чувство прекрасного не только отличается по своей специфике (как это в

действительности и есть) от морального чувства, но что и интерес, который

можно связать с ним, с трудом сочетается с моральным чувством, и, уж во

всяком случае, не посредством внутреннего родства.

Я охотно допускаю, что интерес к

прекрасному в искусстве

(сюда я отношу и искусное умение пользоваться прекрасным в природе

для украшения, следовательно, проявление тщеславия) никак не может

служить доказательством связанного с морально добрым или даже лишь

склонного к нему образа мыслей. Однако вместе с тем я утверждаю, что

непосредственный интерес

к красоте

природы

(не только наличие вкуса, чтобы судить о ней) всегда служит признаком

доброй души и что, если этот интерес привычен, он указывает, во всяком

случае, на благоприятную для морального чувства душевную

настроенность в тех случаях, когда сочетается со склонностью к

созерцанию природы.

Однако следует помнить, что здесь я, собственно говоря, имею в виду

прекрасные

формы

природы, отвлекаясь от

привлекательности,

которую она обычно столь щедро с ними связывает, поскольку интерес к

ним, будучи, правда, тоже непосредствен, все-таки эмпиричен.

Тот, кто в одиночестве (и не намереваясь сообщать свои впечатления другим) созерцает прекрасную форму полевого цветка, птицы, насекомого, восхищаясь

ею, любя ее и желая, чтобы она всегда существовала в природе, пусть даже ему

будет нанесен этим известный вред и, уж во всяком случае, он не извлечет из

этого пользы, проявляет непосредственный, именно интеллектуальный интерес

к красоте природы. Другими словами, ее продукт нравится ему не только по

форме, ему нравится само его существование, при этом он не связывает с этим

чувственную привлекательность или какую-либо цель.

Однако если обмануть такого любителя прекрасного – воткнуть в землю

искусственные цветы (сделав их совершенно сходными с настоящими) или

посадить на ветки деревьев искусно вырезанных птиц – и он обнаружит обман, то его непосредственный интерес к ним сразу же странным образом исчезает, хотя может, пожалуй, возникнуть другой интерес, а именно интерес, связанный

с тщеславным желанием украсить ими свою комнату для взоров других.

Мысль, что эта красота создана природой, должна сопровождать созерцание и

рефлексию, и только на этой мысли зиждется непосредственный интерес к ней.

В противном случае остается либо чистое суждение вкуса, лишенное всякого

интереса, либо суждение, связанное только с опосредствованным, а именно

относящимся к обществу, интересом, который уже не может считаться

несомненным признаком морально доброго образа мыслей.

Это преимущество красоты природы перед красотой в искусстве (даже если

последняя превосходит ее по форме), способность вызывать непосредственный

интерес, соответствует чистому и глубокому образу мыслей всех людей, культивировавших свое нравственное чувство. Если человек, обладающий

достаточным вкусом, чтобы с «величайшей верностью и тонкостью судить о

произведениях прекрасного искусства, с готовностью покидает помещение, в

котором размещены красивые вещи, питающие тщеславие и доставляющие

разного рода радость обществу, и обращается к красоте природы, чтобы

обрести здесь как бы отраду своему духу в том строе мыслей, полностью

развить который ему никогда не удается, то мы отнесемся с уважением к его

выбору и предположим в нем прекрасную душу, на что не может притязать ни

знаток искусства, ни любитель, исходя из интереса, питаемого им к

произведениям искусства. Чем же объясняется различие в оценке двух видов

объектов, которые в суждении вкуса вряд ли стали бы оспаривать друг у друга

превосходство?

Мы обладаем способностью выносить эстетическое суждение о формах без

посредства понятий и ощущать благорасположение, которое мы считаем

правилом для каждого, причем наше суждение не основано на интересе и

не создает его. С другой стороны, мы обладаем и интеллектуальной

способностью суждения, которая априорно определяет благорасположение

к чистым формам практических максим (поскольку они пригодны для

всеобщего законодательства), которое мы превращаем в закон для

каждого; при этом наше суждение не основывается на каком-либо

интересе, но

все-таки создает его.

Удовольствие или неудовольствие называется в первом случае

удовольствием или неудовольствием вкуса, во втором – морального

чувства.

Но поскольку разум заинтересован также в том, чтобы идеи

(непосредственный интерес к которым он возбуждает в моральном

чувстве) имели и объективную реальность, то есть чтобы в природе

обнаруживался хотя бы след того или намек на то, что в ней содержится