Некромант из криокамеры 4 (СИ) - Кощеев Владимир - Страница 229

которых люди причиняют друг другу всевозможное зло, – все это настолько

противоречит идее того, чем люди могли бы быть, если бы захотели, и

горячему желанию видеть их лучшими, что, дабы не возненавидеть их, поскольку любить их невозможно, отказ от всех радостей общественной жизни

представляется лишь незначительной жертвой. Эта печаль, не по поводу бед, которые судьба посылает другим (причина этой печали симпатия), а по поводу

тех, в которых люди виновны сами (такая печаль основана на антипатии в

основоположениях), возвышенна, поскольку она основана на идеях, тогда как

первая может считаться лишь прекрасной. Столь же глубокомысленный, сколь

основательный Соссюр говорит в описании своего путешествия в Альпах о

Бономе, одной из савойских гор: «Там царит какая-то пошлая печаль».

Следовательно, ему была известна и интересная печаль, которая возникает при

виде пустынной местности, куда люди охотно бы переселились, чтобы ничего

больше не – слышать и не знать о мире, и которая должна быть все-таки не

столь негостеприимна, чтобы предложить людям крайне тяжелое

существование. Я высказываю это замечание, желая лишь напомнить, что и

грусть (не подавляющая печаль) может быть отнесена к здоровым аффектам, если она основана на моральных идеях; если же она основана на симпатии и в

качестве таковой выражает сочувствие, то относится лишь к расслабляющим

аффектам. Цель этого замечания – привлечь внимание к душевной

настроенности, которая возвышенна лишь в первом случае.

С проведенным здесь трансцендентальным рассмотрением эстетических

суждений можно сравнить физиологические исследования, разработанные

Берком и многими глубокомысленными людьми в нашей среде, чтобы увидеть, куда ведет чисто эмпирическое рассмотрение возвышенного и прекрасного.

Берк, который по праву может быть назван самым значительным

исследователем в этом направлении, приходит на этом пути к выводу (с. 223

его труда), «что чувство возвышенного основано на инстинкте самосохранения

и на страхе, то есть на страдании;

поскольку оно не доходит до действительного расшатывания частей тела, оно

порождает движения, которые, очищая тонкие или грубые сосуды от опасной

или затрудняющей их функционирование закупорки, способны возбудить

приятные ощущения, правда, не удовольствие, а своего рода приятный трепет, некоторое успокоение, смешанное со страхом». Прекрасное, которое он

основывает на любви (исключая из этого желание), он сводит (с. 251–252) «к

сокращению, расслаблению и вялости телесных фибр, тем самым к

размягчению, растворению, изнеможению, упадку, угасанию, замиранию от

наслаждения». И это объяснение он подтверждает теми случаями, когда

воображение возбуждает в нас чувство прекрасного и возвышенного, соединяясь не только с рассудком, но и с чувственным ощущением. В качестве

психологических наблюдений этот анализ феноменов нашей души прекрасен и

дает богатый материал для излюбленных исселедований эмпирической

антропологии. Нельзя также отрицать, что все наши представления, будут ли

они объективно только чувственными или полностью интеллектуальными, субъективно могут быть связаны с наслаждением или страданием, как бы

незаметно это ни было, ибо все они аф-фицируют чувство жизни и ни одно из

них, поскольку оно есть модификация субъекта, не может быть безразличным; более того, наслаждение и страдание, как утверждал Эпикур, в конце концов

всегда телесны, независимо от того, исходят ли они из воображения или из

рассудочных представлений, так как жизнь без чувства, воспринимаемого

телесным органом, есть лишь сознание своего существования, но не хорошее

или дурное самочувствие, то есть ощущение стимулирования или торможения

жизненных сил, ибо душа сама по себе есть целиком жизнь (сам принцип

жизни), и препятствия или стимулы следует искать вне души, но все-таки в

самом человеке, тем самым в соединении с его телом.

Если же благорасположение к предмету полагать полностью в том, что он

доставляет наслаждение привлекательностью или трогательностью, то нельзя

ждать от другого, что он согласится с тем эстетическим суждением, которое

вынесли мы; ибо в этом случае каждый с полным правом обращается только к

своему личному чувству. Но тогда полностью прекращается и всякая проверка

вкуса, если только не рассматривать пример, который другие приводят из-за

случайного совпадения их суждений, как веление одобрения, – принцип, которому мы, вероятно, стали бы противиться, ссылаясь на естественное право

подчинять суждение, непосредственно основанное на собственном состоянии, своему чувству, а не чувству других.

Следовательно, если суждение вкуса необходимо следует считать не

эгоистическим, а плюралистическим по своей внутренней природе, то есть

само по себе, а не исходя из примеров, которые приводятся другими в качестве

свидетельств их вкуса, если рассматривать его как достойное того, чтобы

каждый был с ним согласен, то в основе его должен лежать (объективный или

субъективный) априорный принцип, достичь которого невозможно

посредством выявления эмпирических правил изменений души, ибо они дают

лишь знание того, как выносится суждение, но не предписывают, какое

суждение следует выносить, и притом так, чтобы веление было безусловным, как это предполагают суждения вкуса, непосредственно соединяя

благорасположение с представлением. Следовательно, эмпирическое

рассмотрение эстетических суждений всегда может служить началом, подготавливающим материал для более углубленного изыскания; трансцендентальное же исследование этой способности возможно и

существенно связано с критикой вкуса. Ибо без априорных принципов критики

невозможно было бы судить о вкусах других и выносить о них хотя бы с

некоторой видимостью права одобрительные и уничтожающие суждения.

Дальнейшее об аналитике эстетической способности суждения содержит

ДЕДУКЦИЯ ЧИСТЫХ ЭСТЕТИЧЕСКИХ СУЖДЕНИЙ

§ 30

ДЕДУКЦИЯ 27 ЭСТЕТИЧЕСКИХ СУЖДЕНИЙ О ПРЕДМЕТАХ

ПРИРОДЫ ДОЛЖНА БЫТЬ НАПРАВЛЕНА НЕ НА ТО, ЧТО МЫ

НАЗЫВАЕМ В НЕЙ ВОЗВЫШЕННЫМ, А ТОЛЬКО НА ПРЕКРАСНОЕ

Притязание эстетического суждения на общезначимость для каждого субъекта

нуждается в качестве суждения, которое должно быть основано на каком-либо

априорном принципе, в дедукции (то есть легитимации притязания); эта

дедукция должна быть присоединена к объяснению суждения, когда речь идет

о благорасположении или неблагорасположении к форме объекта. Таковы

суждения вкуса о прекрасном в природе.

В этом случае целесообразности имеет свое основание в объекте и его форме, хотя эта целесообразность и не указывает на отношение объекта к другим

объектам в соответствии с понятиями (для познавательного суждения), а

вообще касается только схватывания формы в той мере, в какой она

оказывается тождественной способности понятий и способности их

изображения (что тождественно их схватыванию) в душе. Поэтому и по поводу

прекрасного в природе можно задать ряд вопросов, которые касаются причины

этой целесообразности ее форм; например, как объяснить, что природа столь

расточительно повсюду насаждает красоту, даже на дне океана, куда очень

редко проникает взор человека (для которого ведь только и может быть

целесообразным прекрасное), и т. п.

Только возвышенное в природе, если мы выносим о нем чисто эстетическое

суждение, не связанное с понятиями совершенства как объективной

целесообразности, – ибо в этом случае оно было бы телеологическим

суждением, – может, будучи совершенно лишенным формы и образа, все-таки

рассматриваться как предмет чистого благорасположения и обладать

субъективной целесообразностью данного представления; и тогда возникает