Некромант из криокамеры 4 (СИ) - Кощеев Владимир - Страница 228

склонной к фантазии, но не преисполненной энтузиазмом. Романы, слезливые пьесы, плоские нравственные предписания, которые

поверхностно занимаются убеждениями, называемыми (хотя и

неправильно) благородными, в действительности делают сердце слабым и

бесчувственным по отношению к строгому требованию долга, неспособным ни питать уважение к достоинству человека в нашем лице, ни к правам людей (нечто совершенно иное, чем их счастье) и вообще

следовать твердым принципам; даже религиозное учение, призывающее

для того, чтобы снискать милость Божию, к раболепному, низкому

поведению и лести, отказывающееся вместо того, чтобы пробудить в нас

смелую решимость, попытаться использовать свои силы, которые мы при

всей нашей слабости еще сохраняем, для преодоления дурных

склонностей, от всякого доверия к нашей собственной способности

сопротивляться злу в нас – ложное смирение, усматривающее

единственный способ быть угодным высшему существу в презрении к

себе, в плаксивом лицемерном раскаянии и в чисто пассивном состоянии

души, плохо согласуется с тем, что можно отнести к красоте, а уж тем

более к возвышенности души.

Но и бурные душевные движения, связывают ли их под названием

назидательности с идеями религии или, как относящиеся только к культуре, с

идеями, представляющими общественный интерес, не могут, какое бы

напряжение воображения они ни вызывали, претендовать на честь

возвышенного изображения, если они не оставляют в душе такую

настроенность, которая, хотя и косвенным образом, влияет на сознание

человеком своей силы и решимости стремиться к тому, что заключает в себе

чистую интеллектуальную целесообразность (к сверхчувственному). Ибо в

противном случае все эти виды растроганности превращаются только в своего

рода моцион, к которому охотно прибегают, видя в нем пользу для здоровья.

Приятная усталость, которая следует за такой будоражащей игрой аффектов, создает наслаждение хорошим самочувствием, вызванным восстановленным в

нас равновесием жизненных сил; в конечном счете оно не отличается от того, что так нравится сластолюбцам Востока, заставляющим разминать свое тело, мягко сжимать и сгибать свои мускулы и суставы; разница лишь в том, что там движущий принцип находится большей частью в

нас, здесь полностью вне нас. Подчас человек полагает, что проповедь

настроила на высокий лад его душу, между тем в ней ничего не было

построено (не была построена система добрых максим), или что трагедия

сделала его лучше, тогда как он просто рад, что счастливо избежал скуки.

Следовательно, возвышенное всегда должно быть связано с образом мыслей, то есть с максимами, которые способствуют тому, что интеллектуальное и

идеи разума обретают превосходство над чувственностью.

Не следует опасаться, что чувство возвышенного утратит что-либо от такого

отвлеченного способа изображения, которое применительно к чувственному

совершенно негативно; ибо воображение, хотя оно и не находит никакой

опоры за пределами чувственного, ощущает себя безграничным именно

благодаря такому устранению его границ; эта отвлеченность есть, следовательно, изображение бесконечного, которое именно поэтому может

быть только негативным, но при этом все-таки расширяет душу. Быть может, в

иудейской книге законов нет ничего более возвышенного, чем заповедь: Не

сотвори себе кумира и никакого изображения того, что на небе, вверху, и что

на земле, внизу, и что в воде, ниже земли, и т. д. Одна эта заповедь может

объяснить энтузиазм, который еврейский народ в эпоху развития своей

нравственной культуры испытывал к своей религии, когда он сравнивал себя с

другими народами; эти может быть объяснена и гордость, внушаемая

магометанством. То же относится и к представлению о моральном законе и

способности в нас к моральности. Совершенно напрасно опасение, будто, если

мы лишим ее всего того, что связано с чувствами, в ней будет содержаться

лишь холодное, безжизненное одобрение без всякой движущей силы или

трогательности; наоборот, там, где чувства больше ничего не видят перед

собой, где остается лишь несомненная неугасимая идея нравственности, скорее

окажется необходимым умерить порыв неограниченного воображения, чтобы

не дать ему возвыситься до энтузиазма, чем, опасаясь бессилия этих идей, искать помощь в картинах и детских пособиях. Поэтому-то власти охотно

разрешали щедро снабжать религии подобными атрибутами, пытаясь таким

образом избавить своих подданных от усилий, но вместе с тем и лишить их

способности распространять свои душевные силы за пределы произвольно

отведенных им границ, чтобы, придав им пассивность, легче управлять ими.

Напротив, чистое, возвышающее душу негативное изображение

нравственности именно потому, что оно лишь негативное, не ведет к опасной

экзальтации, которая состоит в иллюзии, будто можно увидеть нечто за всеми

границами чувственности, то есть грезить, руководствуясь принципами

(безумствовать на основе разума), ибо непостижимость идеи свободы

полностью пресекает путь ко всякому позитивному изображению; моральный

же закон в нас сам по себе есть достаточно и изначально определяющий закон, и он даже не разрешает нам искать определяющее основание вне его. Если

энтузиазм может быть сравнен с безумием, то экзальтацию можно сравнить с

безрассудством, причем последнее менее всего совместимо с возвышенным, поскольку оно смешно в своих бесплодных грезах. В энтузиазме как аффекте

воображение безудержно, в экзальтации как укоренившейся, погруженной в

себя страсти – оно лишено правил. Первый – преходящая случайность, которая

иногда может поразить даже самый здравый рассудок, вторая – болезнь, которая его разрушает.

Простота (безыскусственная целесообразность) есть как бы стиль природы в

возвышенном, а следовательно, и стиль нравственности, и – второй

(сверхчувственной) природы; нам известны только ее законы, но мы не в

состоянии созерцанием достичь той сверхчувственной способности в нас

самих, в которой содержится основа этого законодательства.

Следует также заметить, что, хотя благорасположение к прекрасному, так же

как и благорасположение к возвышенному, не только заметно отличается от

других эстетических суждений всеобщей сообщаемостью, но и обретает

благодаря этому качеству интерес для общества (в котором оно может быть

сообщено), однако и обособление от общества считается возвышенным, если

оно покоится на идеях, выходящих за пределы всякого чувственного интереса.

Довольствоваться самим собой, то есть не нуждаться в обществе, не будучи

при этом нелюдимым, то есть не избегать общества, есть нечто

приближающееся к возвышенному, подобно каждому преодолению

потребностей. Напротив, избегать людей из мизантропии, ненавидя их, или из

антропофобии (боязни людей), опасаясь их как врагов, скверно и достойно

презрения. Существует, правда, мизантропия (с недостаточным основанием

называемая таковой), склонность к которой укореняется с возрастом в душе

многих благомыслящих людей; в том, что касается доброжелательности, в ней

филантропии достаточно, но в результате длительного печального опыта она

далека от того, чтобы люди всегда нравились подобным мизантропам. Об этом

свидетельствует склонность к уединению, фантастическая мечта провести

свою жизнь в отдаленном поместье или (свойственные молодым людям) грезы

о счастливой жизни в кругу небольшой семьи на маленьком, неизвестном

остальному миру острове – что столь умело используют романисты и авторы

робинзонад. Неискренность, неблагодарность, несправедливость, ребяческие

цели, которые мы считаем важными и великими и в стремлении достичь