Некромант из криокамеры 4 (СИ) - Кощеев Владимир - Страница 196

никакого случайного добавления или остановиться на неопределенной величине

совершенства, не имеющей а priori определенных границ. Следовательно, целое

расчленено (articulatio), а не нагромождено (coacervatio); оно может, правда, расти

внутренне (per intussusceptionem), но не внешне (per appositionem) в отличие от тела

животного, рост которого состоит не в присоединении новых членов, а в том, что

каждый орган без изменения пропорциональности становится более сильным и более

приспособленным к своим целям.

Идея нуждается для своего осуществления в

схеме,

т. е. в а priori определенном из принципа цели существенном многообразии и

порядке частей. Схема, начертанная не согласно идее, т. е. исходя не из главной

цели разума, а эмпирически, т. е. согласно случайно представляющимся целям

(количество которых нельзя знать заранее), дает

техническое

единство, а схема, построенная согласно идее (когда разум а priori указывает цели, а не эмпирически ожидает их), создает

архитектоническое

единство. То, что мы называем наукой, возникает не технически, ввиду сходства

многообразного или случайного применения знания in concreto к всевозможным

внешним целям, а архитектонически, ввиду сродства и происхождения из одной

высшей и внутренней цели, которая единственно и делает возможным целое, и

схема науки должна содержать в себе очертание (monogramma) и деление целого

на части (Glieder) согласно идее, т. е. а priori, точно и согласно принципам отличая

это целое от всех других систем.

Никто не пытается создать науку, не полагая в ее основу идею. Однако при разработке

науки схема и даже даваемая вначале дефиниция науки весьма редко соответствуют

идее схемы, так как она заложена в разуме, подобно зародышу, все части которого еще

не развиты и едва ли доступны даже микроскопическому наблюдению. Поэтому науки,

так как они сочиняются с точки зрения некоторого общего интереса, следует объяснять

и определять не соответственно описанию, даваемому их основателем, а

соответственно идее, которая ввиду естественного единства составленных им частей

оказывается основанной в самом разуме. Действительно, нередко оказывается, что

основатель [науки] и даже его позднейшие последователи блуждают вокруг идеи, которую они сами не уяснили себе, и потому не могут определить истинное

содержание, расчленение (систематическое единство) и границы своей науки.

К сожалению, только после того как мы долго из обрывков собирали, по указанию

скрыто заложенной в нас идеи, многие относящиеся к ней знания в качестве

строительного материала и даже после того как мы в течение продолжительного

времени технически составляли этот материал, становится возможным увидеть

идею в более ясном свете и архитектонически набросать очертания целого

согласно целям разума. Системы кажутся, подобно червям, возникающими путем

generatio aequivoca из простого скопления собранных вместе понятий, сначала в

изуродованной, но с течением времени в совершенно развитой форме, хотя все они

имели свою схему как первоначальный зародыш в только лишь развертывающемся

еще разуме, и потому не только каждая из них сама по себе расчленена

соответственно идее, но и все они целесообразно объединены в системе

человеческого знания как части единого целого и допускают архитектонику всего

человеческого знания, которую не только возможно, но даже и нетрудно создать в

наше время, когда собрано или может быть взято из развалин старых зданий так

много материала. Мы ограничимся здесь завершением нашего дела, а именно

наброском лишь

архитектоники

всего знания, происходящего из

чистого разума,

и начнем только с того пункта, где общий корень нашей познавательной

способности раздваивается и производит два ствола, один из которых есть

разум.

Под разумом же я понимаю здесь всю высшую познавательную способность и, следовательно, противопоставляю рациональное эмпирическому.

Если я отвлекаюсь от всего содержания знания, рассматриваемого объективно, то

субъективно всякое знание есть или историческое, или рациональное.

Историческое знание есть cognitio ex datis, а рациональное – cognitio ex principiis.

Откуда бы ни дано было знание первоначально, у того, кто им обладает, оно

историческое знание, если он познает его лишь в той степени и настолько, насколько оно дано ему извне, все равно, получено ли им это знание из

непосредственного опыта, или из рассказа о нем, или через наставления (общих

знаний). Поэтому тот, кто, собственно, изучил систему философии, например

систему Вольфа, хотя бы он имел в голове все основоположения, объяснения и

доказательства вместе с классификацией всей системы и мог бы в ней все

перечислить по пальцам, все же обладает только полным

историческим

знанием философии Вольфа; он знает и судит лишь настолько, насколько ему были

даны знания. Опровергните одну из его дефиниций, и он не знает, откуда ему взять

новую. Он развивался по чужому разуму, но подражательная способность не то, что творческая способность, иными словами, знание возникло у него не из разума, и, хотя объективно это было знание разума, все же субъективно оно только

историческое знание. Он хорошо воспринял и сохранил, т. е. выучил, систему и

представляет собой гипсовый слепок с живого человека. Основанные на разуме

познания, имеющие объективный характер (т. е. могущие первоначально

возникнуть только из собственного разума человека), лишь в том случае могут

называться этим именем также с субъективной стороны, если они почерпнуты из

общих источников разума, а именно из принципов, откуда может возникнуть также

критика и даже отрицание изучаемого.

Всякое основанное на разуме познание исходит или из понятий, или из

конструирования понятий; первое познание называется философским, а второе –

математическим. О внутреннем различии между ними я говорил уже в первой

главе. Соответственно сказанному знание может быть объективно философским и в

то же время субъективно историческим, как это бывает у большинства учеников и

у всех тех, кто не видит дальше того, чему его научила школа, и на всю жизнь

остается учеником. Но примечательно, что математическое знание в том виде, как

оно изучено, все же и с субъективной стороны может быть познанием разума, и

здесь нет того различия, которое имеется в философском знании. Причина этого в

том, что источники познания, из которых единственно может черпать учитель, здесь заключаются только в существенных и подлинных принципах разума и, значит, не могут быть ни получены учеником из какого-то другого места, ни

оспариваемы; это объясняется тем, что применение разума бывает здесь только in concreto, хотя и а priori, а именно на почве чистых и потому безошибочных

созерцаний, не допуская никакого обмана и заблуждения. Таким образом, из всех

наук разума (априорных наук) можно научить только математике, но не философии

(за исключением исторического познания философии), а что касается разума, можно в лучшем случае научить только

философствованию.

Система всякого философского познания есть

философия.

Мы берем ее объективно, если разумеем под ней образец критического

рассмотрения всех попыток философствовать, имеющего целью рассмотреть

всякую субъективную философию, здание которой столь многообразно и

изменчиво. В этом смысле философия есть только идея возможной науки, которая

нигде не дана in concreto, но к которой мы пытаемся приблизиться различными

путями, пока не будет открыта единственная, сильно заросшая чувственностью

тропинка и пока человеку не удастся, насколько это дозволено ему, сделать до сих