Некромант из криокамеры 4 (СИ) - Кощеев Владимир - Страница 195

условие для случайной, правда, но все же весьма важной цели, а именно для

стремления чем-то руководствоваться в исследовании природы. Результат

моих исследований весьма часто подтверждает полезность этого

предположения, и против него нельзя привести никаких убедительных

соображений, так что, если бы я назвал свое допущение только мнением, я

сказал бы слишком мало: даже в этом чисто теоретическом отношении можно

сказать, что я твердо верую в Бога, но в таком случае моя вера, строго говоря,

не практическая вера, а должна называться доктринальной верой, которую

необходимо порождает

теология

природы (физикотеология). В отношении этой же мудрости, принимая в расчет

превосходные способности человеческой природы и столь несоразмерную с

ними краткость жизни, можно найти также достаточное основание для

доктринальной веры в будущую жизнь человеческой души.

Слово

вера

служит в таких случаях выражением скромности в

объективном

отношении, но в то же время твердой уверенности в

субъективном

отношении. Если бы я назвал здесь чисто теоретическое допущение хотя бы

только гипотезой, которую я имел бы право принять, то этим я уже

претендовал бы на большее знание о характере причины мира и загробной

жизни, чем то, какое я могу в действительности показать; в самом деле, свойства того, что я допускаю хотя бы только как гипотезу, должны быть мне

известны по крайней мере настолько, чтобы я имел право изобрести мысленно

не само понятие его,

а

только существование его

Слово же

вера

относится только к путеводной нити, которую мне дает идея, и к

субъективному влиянию на успех деятельности моего разума, заставляющий

меня держаться этой идеи, хотя я не в состоянии дать отчет о ней в

спекулятивном отношении

Но одна лишь доктринальная вера содержит в себе нечто нетвердое; нередко

затруднения, встречающиеся в спекуляции, отдаляют нас от нее, хотя мы

постоянно вновь возвращаемся к ней.

Совершенно иной характер имеет

моральная вера,

так как здесь безусловно необходимо, чтобы нечто происходило, а именно

чтобы я во всех отношениях следовал нравственному закону. Цель установлена

здесь непоколебимо, и, насколько я понимаю, возможно только одно условие, при котором эта цель связана со всеми остальными целями и тем самым имеет

практическое значение; это условие заключается в том, что существуют Бог и

загробный мир; я знаю также совершенно твердо, что никому не известны

другие условия, ведущие к тому же единству цели при действии морального

закона. Но так как нравственное предписание есть вместе с тем моя максима

(как этого требует разум), то я неизбежно буду верить в бытие Бога и

загробную жизнь и убежден, что эту веру ничто не может поколебать, так как

этим были бы ниспровергнуты сами мои нравственные принципы, от которых

я не могу отказаться, не став в своих собственных глазах достойным

презрения.

Таким образом, после сокрушения всех честолюбивых замыслов разума, стремящегося за пределы всякого опыта, у нас остается еще достаточно

оснований быть довольными им в практическом отношении. Правда, никто не

будет в состоянии хвастаться

знанием

того, что Бог и загробная жизнь существует; а если кто обладает этим знанием, то это тот человек, которого я давно искал: всякое знание (если оно касается

предмета одного лишь разума) может быть сообщено другим, и, следовательно, я мог бы надеяться видеть свое знание обогащенным в столь удивительной

степени благодаря поучениям этого человека. Но в действительности это

убеждение есть не логическая, а

моральная

достоверность, и так как оно опирается на субъективные основания

(моральных убеждений), то я не могу даже сказать: морально достоверно,

что Бог существует и т. д., а могу лишь говорить: я

морально уверен

и т. д. Иными словами, вера в Бога и в загробный мир так сплетена с моими

моральными убеждениями, что, так же как я не подвергаюсь опасности

утратить эти убеждения, точно так же я не беспокоюсь, что эта вера может

быть отнята у меня.

Единственный сомнительный пункт, встречающийся здесь, состоит в том, что

эта вера разума основывается на допущении моральных убеждений. Если мы

отбросим это допущение и возьмем человека, который был бы совершенно

равнодушен к нравственным законам, то вопрос, предлагаемый разумом, становится только задачей для спекуляции и может, правда, быть подкреплен

тогда серьезными основаниями по аналогии, однако не такими основаниями, которым сдалась бы даже самая упорная скептичность. Впрочем, в этих

вопросах ни один человек не свободен от всякого интереса. В самом деле, хотя

бы у человека не было морального интереса из-за отсутствия добрых чувств, однако и в таком случае имеется достаточно оснований вселить в него

страх

перед бытием Бога и загробной жизнью. Действительно, для этого требуется

только, чтобы у него не было по крайней мере

уверенности,

что такой сущности и загробной жизни

нет,

а для этой уверенности, поскольку это должно быть подтверждено одним лишь

разумом, стало быть, аподиктически, он должен доказать невозможность бытия

Бога и загробной жизни – задача, которую, конечно, не может решить ни один

разумный человек. Это была бы

негативная

вера, которая, правда, не могла бы порождать моральность и добрые чувства, но могла бы создать им аналог, а именно могла бы в значительной степени

сдерживать порывы к совершению зла.

Неужели, скажут нам, это все, чего может достигнуть чистый разум, открывая

новые горизонты за пределами опыта? Ничего, кроме двух символов веры? Этого

мог бы достигнуть и обыденный рассудок, не призывая на помощь философов!

Я не буду здесь восхвалять услугу, которую философия оказывает человеческому

разуму огромными усилиями своей критики, хотя бы результат ее и был

негативным; об этом еще будет сказано несколько слов в следующем разделе. Но

неужели вы требуете, чтобы знание, касающееся всех людей, превосходило силы

обыденного рассудка и открывалось вам только философами? Именно то, что вы

порицаете, служит лучшим подтверждением правильности высказанных выше

положений, так как теперь обнаруживается то, чего нельзя было предвидеть

вначале, а именно что в вопросе, касающемся всех людей без различия, природу

нельзя обвинять в пристрастном распределении своих даров, и в отношении

существенных целей человеческой природы высшая философия может вести не

иначе как путем, предначертанным природой также и самому обыденному

рассудку.

Глава III. АРХИТЕКТОНИКА ЧИСТОГО РАЗУМА

Под

архитектоникой

я разумею искусство построения системы. Так как обыденное знание именно лишь

благодаря систематическому единству становится наукой, т. е. из простого агрегата

знаний превращается в систему, то архитектоника есть учение о научной стороне

наших знаний вообще, и, следовательно, она необходимо входит в учение о методе.

Под управлением разума наши знания вообще должны составлять не отрывки, а

систему, так как только в системе они могут поддерживать существенные цели разума

и содействовать им. Под системой же я разумею единство многообразных знаний, объединенных одной идеей. А идея есть понятие разума о форме некоторого целого, поскольку им а priori определяется объем многообразного и положение частей

относительно друг друга. Следовательно, научное понятие разума содержит в себе цель

и соответствующую ей форму целого. Единством цели, к которому относятся все части

[целого] и в идее которого они соотносятся также друг с другом, объясняется то, что, приобретая знание, нельзя упустить из виду ни одной части, а также нельзя сделать