Некромант из криокамеры 4 (СИ) - Кощеев Владимир - Страница 197

пор не удававшуюся копию равной образцу. Пока этого не случится, нельзя

обучать философии; в самом деле, где она, кто обладает ею и по какому признаку

можно ее узнать? [Теперь] можно обучать только философствованию, т. е.

упражнять талант разума на некоторых имеющихся примерах в следовании общим

принципам его, однако всегда сохраняя право разума исследовать самые источники

этих принципов и подтвердить эти принципы или отвергнуть их.

Однако пока что понятие философии есть лишь

школьное понятие,

а именно понятие о системе знания, исследуемого лишь в качестве науки с одной

только целью – систематическое единство этого знания, стало быть, логическое

совершенство его. Но существует еще

мировое понятие

(conceptus cosmicus), которое всегда лежало в основе термина

философия,

в особенности когда это понятие, так сказать, персонифицировалось и

представлялось как бы в идеале

философа

как образца. В этом смысле философия есть наука об отношении всякого знания к

существенным целям человеческого разума (teleologia rationis humanae), и философ

есть не виртуоз разума (Vernunftkünstler), а законодатель человеческого разума.

Называть себя философом в таком смысле и претендовать на то, чтобы сравняться

с образцом, мыслимым только в идее, было бы чересчур смело.

Математик, естествоиспытатель, логик, как бы далеко ни продвинулись первые в

познаниях разума, а последний особенно в философском познании, все же могут быть

только виртуозами разума. Но у нас есть еще идеал учителя, руководящего всеми ими и

пользующегося ими как орудиями для содействия существенным целям человеческого

разума. Только такого учителя следовало бы называть философом; но так как такого

учителя нигде нет, а идея его законодательства встречается во всяком человеческом

разуме, то мы будем держаться исключительно этой идеи и определим более точно, какое систематическое единство предписывает философия с точки зрения целей

согласно этому мировому понятию.

Существенные цели не означают еще высших целей; высшей может быть только одна

цель (при совершенном систематическом единстве разума). Поэтому они – или

конечная цель, или подчиненные цели, необходимо относящиеся к первой как средства.

Конечная цель есть не что иное, как все предназначение человека, и философия, исследующая эту цель, называется моралью. Ввиду этого преимущества моральной

философии перед всеми остальными видами деятельности разума древние разумели

под именем философа одновременно и главным образом моралиста; даже и теперь

внешний вид самообладания, достигаемого при помощи разума, дает повод по

аналогии называть человека философом, хотя бы его знание было ограниченным.

Законодательство человеческого разума (философия) имеет два предмета –

природу и свободу и, следовательно, содержит в себе как естественный, так и

нравственный закон первоначально в двух различных системах, а затем в одной

философской системе. Философия природы имеет дело со всем, что

есть,

а нравственная – только с тем, что

должно

быть.

Всякая философия есть или знание, основанное на чистом разуме, или знание разума, основанное на эмпирических принципах. Первая называется чистой, а вторая

эмпирической философией.

Философия чистого разума есть или

пропедевтика

(предварительное упражнение), исследующая способность разума в отношении

всего чистого априорного знания, и называется

критикой,

или же эта философия есть система чистого разума (наука), т. е. все (истинное и

мнимое) философское знание, основанное на чистом разуме в систематической

связи, и называется

метафизикой;

впрочем, этим термином можно называть также всю чистую философию, включая

и критику, чтобы охватить и исследование всего, что может быть познано а priori, и

изложение всего, что составляет систему чистых философских знаний этого рода, отличаясь от всякого эмпирического, а также математического применения разума.

Метафизика делится на метафизику

спекулятивного

и

практического

применения чистого разума и бывает, следовательно, или

метафизикой природы,

или

метафизикой нравов.

Первая содержит в себе все чистые принципы разума, построенные на одних лишь

понятиях (стало быть, без математики)

теоретического

знания всех вещей, а вторая – принципы, а priori определяющие и делающие

необходимым все наше

поведение.

Моральность есть единственная закономерность поступков, которая может быть

выведена совершенно а priori из принципов. Поэтому метафизика нравов есть, собственно, чистая мораль, в основу которой вовсе не положена антропология

(эмпирические условия). Метафизикой в

более узком понимании

называют обычно метафизику спекулятивного разума. Но поскольку чистое учение

о нравственности все же принадлежит к особому стволу человеческого, и притом

философского, знания, основанного на чистом разуме, то мы сохраним за ним это

название, хотя не будем касаться его здесь, так как

теперь

оно к нашей цели не относится.

Чрезвычайно важно

обособлять

друг от друга знания, различающиеся между собой по роду и происхождению, и

тщательно следить за тем, чтобы они не смешивались со знаниями, которые

обычно связаны с ними в применении. То, что делает химик, разлагая вещества, то, что делает математик в своем чистом учении о величинах, в еще большей мере

должен делать философ, чтобы иметь возможность точно определить долю, ценность и влияние особых видов знания в разнообразном применении рассудка.

Поэтому человеческий разум, с тех пор как он начал мыслить или, вернее, размышлять, никогда не обходился без метафизики, но в то же время не мог

изобразить ее достаточно очищенной от всего чужеродного. Идея такой науки

столь же стара, как и спекулятивный человеческий разум; а какой разум не

спекулирует, будь то по-ученому или по-простому? Однако приходится

признаться, что различение двух элементов наших знаний, из которых одни

совершенно а priori находятся в нашей власти, а другие могут быть получены

только а posteriori из опыта, даже у мыслителей по профессии осталось лишь

весьма неясным и поэтому никогда не могло привести к определению границ

особых видов знания, стало быть, не могло привести к осуществлению подлинной

идеи науки, столь давно и столь глубоко занимающей человеческий разум. Называя

метафизику наукой о первых принципах человеческого знания, имели при этом в

виду не особый вид знания, а только степень его общности, не давая возможности

ясно отличить его от эмпирического, так как и среди эмпирических принципов

имеются кое-какие более общие принципы, которые поэтому стоят выше других; в ряду такой субординации (в которой то, что познается совершенно а priori, мы не

отличаем от того, что познается только а posteriori), где же мы должны провести

черту, отделяющую

первую

часть и высшие члены [ряда] от

второй

части и подчиненных членов? Что сказали бы мы, если бы эпохи существования

мира в летосчислении обозначались лишь путем деления протекшего времени на

первые столетия и столетия, следующие за ними? Тогда пришлось бы задать

вопрос: принадлежат ли пятое, десятое и т. д. столетия к числу первых? Точно так

же я спрашиваю: принадлежит ли понятие протяженного к метафизике? Вы

отвечаете: да! Ну, а понятие тела? Да! А понятие жидкого тела? Вы приходите в

замешательство, так как если это продолжить далее таким именно образом, то все

окажется принадлежащим метафизике. Отсюда видно, что одна лишь степень

субординации (частного общему) не может определить границы науки, а в нашем