У страха запах корицы - Эстрани Наташа - Страница 6

Когда в толпе на эскалаторе мою руку задела чья-то сумка, сердце чуть не выскочило из груди и едва не взорвалось, как хлопушка. От метро до дома я бежала почти с закрытыми глазами, считая шаги, которых оказалось невыносимо много.

Родной подъезд выглядел оазисом в пустыне, и я неслась к нему сквозь невидимые пески со скоростью локомотива. Но на лавочке у двери вдруг обнаружились трое бабуль, и этот факт неожиданно отвлёк меня от намеченной цели.

Они восседали там, как статуи божеств в ожидании ритуальных подношений: центральное место в пантеоне занимала хмурая бабушка в коричневом пальто, которое делало её похожей на монаха, постигшего все тайны мироздания. Бабушка по правую руку от неё вязала что-то очень красное и пушистое, а бабушка по левую выглядела суровой, как сфинкс, бдительно оглядывающий окрестности.

И было это, конечно, удивительно, потому что раньше у моего подъезда никаких бабушек не водилось вообще, тем более – сразу трёх.

– Ты глянь, что за редкая птица к нам во двор залетела! – гаркнула первая, прищурившись и кивая на меня так беспардонно, что от неожиданности я притормозила у входа. – Глянь, как трясётся, будто батон хлеба в метро нашла.

– Ой, Нин, да это ж у нас наркоманский фламинго! – подхватила вторая, взмахнув вязанием. – Глаза-то дикие, как у белки на кофеине.

– Да нет, это ж проститутка сто пудов, – мрачно заметила третья, упираясь руками в бока. – Видела я её ночью, всё бродит, вынюхивает.

«Чего?» – вертелось у меня в голове.

– Эй, красавица, клиентов потеряла? – снова крикнула первая, будто я глухая. – Или просто распугала их своими антеннами?

Я хотела взять себя в руки, перестать бессмысленно пялиться на это странное иммерсивное шоу и пойти дальше, но замерла, точно прибитая. Переводя взгляд с одной бабушки на другую, я со стучащим в горле сердцем наблюдала, как меняются их лица: на мгновение, на секунду, будто показалось, но нет, не казалось.

Огромные уши.

Кривые носы.

Свисающие на подбородок губы.

И за их спинами что-то мелькало.

Крылья. Чёрные, кожистые, как у летучих мышей.

– Нина, ну ты её не пугай, а то вдруг прямо тут и помрёт от страха, – хмыкнула третья бабушка. – Девка, это новый тренд – выглядеть как из мусорки только что выползла?

– Да какие клиенты? Ты на неё посмотри, – не унималась вторая. – С такой шевелюрой только метлу в руки – и на Лысую гору. А у нас тут приличный район!

Остатки разума кричали: «Камилла, чего ты стоишь, уходи!» Но я всё стояла и смотрела, не в силах оторвать взгляд, и слушала, не зная, что ответить. Как мышь в террариуме, хлопала глазами и вместе с чувством реальности теряла последние следы самоуважения.

– А теперь она думает поди, что закроет дверь – и дело с концом, – зашипела третья бабушка, хищно улыбаясь. – Хиханьки-хаханьки ей всё, погляди.

– Всё это звоночки, знаете ли, – подтвердила вторая. И добавила злобно, глядя мне в глаза: – Всегда были звоночки, да?

Показалось, что у меня загорелась голова. Будто кто-то чиркнул спичкой – и теперь у меня на макушке, на лице, на ушах прямо поверх мурашек и ледяного пота танцует пламя. Я наконец распахнула дверь подъезда, грохнув ей об стену, с таким же грохотом захлопнула за спиной и сайгаком взбежала по лестнице.

Ворвавшись в квартиру и заперев за собой все замки, я села на пол и уставилась в стену. Стена казалась родной и знакомой. Над головой тихо тикали старые часы, и я начала считать.

На первых шести секундах я вдохнула, на следующих шести выдохнула. Ещё через шесть снова вдохнула. И через шесть выдохнула.

Через двести сорок щелчков стрелки всё стало почти нормально. Ещё через девяносто я подняла себя с пола, отвела на кухню и заставила выпить большой стакан ледяной воды.

И тогда смогла думать.

Допустим, у меня галлюцинации. Причин может быть сколько угодно, не зря же я три дня пролежала с высокой температурой – вот и сейчас не мешало бы её измерить.

Всё же вряд ли это то самое.

«Наиболее частыми проявлениями болезни являются слуховые псевдогаллюцинации, ложные воспоминания, параноидный или фантастический бред либо дезорганизованность речи и мышления на фоне значительной социальной дисфункции и нарушения работоспособности», – услужливо подсказал внутренний голос, всегда готовый помочь с цитатами из медицинской литературы. Замирая внутри, я по кругу и так, и этак примеряла на себя это определение, и вроде бы ничего из перечисленного не подходило. Впрочем, кто знает – вполне вероятно, что болезнь мешает оценить тяжесть симптомов.

Но я же как-то добралась до дома. Значит, уже лучше. С кем не бывает? Вот смотрю сейчас на свои руки – нормальные вроде бы руки. Значит, всё хорошо. Я нормальная. Всё будет хорошо.

Так ведь?

Но я видела, как горгулья вырвала из моих рук камеру.

А горгулий не существует.

Но тогда мне просто могло показаться.

Надо чем-то себя занять, а то и правда крыша поедет.

Сначала я кое-как замотала бинтом расцарапанную ладонь. Потом собрала по кухне все запасы фруктов, сгрузила в большую миску, свернулась в кресле, достала книжку и приготовилась провести остатки дня за самым умиротворяющим делом в мире.

Книжка оказалась абсолютно пуста. Я перелистывала страницу за страницей – ни единой буквы. Ни точек, ни запятых – вообще ничего. Пустота.

Пару раз глубоко вдохнув, я подняла себя на ноги и подошла к книжному шкафу. Вот, например, сборник рассказов Кафки – я так его и не дочитала, и судьба Грегора Замзы до сих пор для меня загадка.

Кафка был пуст.

И Кинг. И Булгаков. И Пратчетт. Я одну за другой брала книги с полок, листала и бросала под ноги. Букв не нашлось ни в одной.

Кое-как выбравшись из квартиры, я сбежала по ступенькам на первый этаж, рванула на себя дверцу почтового ящика и вцепилась в газету. Пустую. Сплошные листы чистой бумаги.

– Это просто какой-то ад, – сообщила я неизвестно кому и пошла домой. – Просто ад. Этого не может быть.

Соседка сверху шарахнулась от меня, как от чумной, но я даже не обернулась на неё. Захлопнула дверь, заперла на все замки и забралась в кровать.

– Ну и что мне делать теперь? – спросила я у потолка.

Потолок, спасибо ему большое, промолчал. Подтянув одеяло к подбородку, я закрыла глаза.

– Вообще-то, надо бы мне поспать.

Наверняка это просто переутомление. Школьная подруга рассказывала, как в бреду тонула в зыбучих песках и звала на помощь маму и папу. Всё это тоже напоминало отчаянно затягивающий меня песок. В конце концов, надо просто как следует отдохнуть – уж это вообще помогало от всех бед. Когда умерла бабушка, я проспала несколько суток, а потом осталось только встать и жить дальше.

Но заснуть не удавалось – да и с чего бы, в такую рань? Особенно сове до мозга костей. Особенно сове, проснувшейся в полдень. Я лежала в тишине, сверля взглядом потолок, в квартире не было ни звука, только моё судорожное дыхание.

И звоночки.

Я ворочалась из стороны в сторону часа два, мысленно рассказывала сказки и пела колыбельные, но ничего не помогало. На третьем часу гениальное решение всё-таки пришло, и я вытряхнула из прикроватной тумбочки тюбик со снотворным, завалявшийся в куче хлама вроде старых конфет, вязальных спиц, карманного зеркальца и сборника рецептов печенья. Последний раз эта реликвия пригодилась мне ещё на пятом курсе и теперь почти заросла мхом. Дерзко предположив, что утро вечера мудренее, я щедро отсыпала себе три таблетки, немедленно выпила и уставилась в потолок в ожидании.

Но на потолке не показывали мультиков, поэтому я быстро заскучала и перевернулась набок. И шарахнулась, сметя рукой светильник с тумбочки и едва не слетев с постели спиной вперёд. С соседней подушки на меня загадочно смотрела девочка лет двенадцати, с неестественно длинным носом и настолько же неестественно выпученными зелёными глазами. Молча наблюдая за мной, она задумчиво вертела в пальцах кончик длинной русой косы, а затем медленно улыбнулась – широкой, слегка безумной улыбкой, обнажившей ряд заострённых жемчужно-белых зубов.