Обитель выживших. Том 3 - Дамиров Рафаэль - Страница 12

Сначала искал сам: обошёл двор с фонариком, выглянул за ограду, позвал — сперва вполголоса, потом в полный. Тишина. Тогда растолкал Филина с Ефимом, и профессора, и мы прочесали улицу, соседние проулки. Искры не было нигде.

Пошли к Прохору. Тот открыл – заспанный, в исподней рубахе, выслушал, и лицо его вытянулось, стало озабоченным.

— Пропала? Батюшки. Да как же так... Конечно, поможем, сейчас сыновей подниму.

Давид вышел взлохмаченный, зевающий. Акимушка на зов отца отозвался не сразу, а когда вышел, я отметил, что по нему и не скажешь, что только что из кровати выдернули.

Искали с час, наверное, обошли село из конца в конец, посветили в сараях и банях, покричали у забора. Село спало мёртвым сном — ни огонька в окнах, ни звука. И только тут я сообразил, что меня всё это время царапало: за весь вечер и всю ночь ни разу не залаяла собака. Собак в этом селе почему-то не держали вовсе.

— В лес ушла… — предположил Филин.

— Вот, что, гости дорогие, — сказал наконец Прохор. — Ночью в лесу искать — только людей губить: темень, да и бессловесные, не ровён час... Утром я всю деревню подниму, каждый куст прочешем. А сейчас — спать. Может, она и сама вернётся, если позвдорили, так остынет и придёт.

— Нет. Спите, ваше дело, — сказал я. — А я продолжу.

Все разошлись по домам, а я уселся на скамейку у нашего дома, вслушиваясь в ночь, потом поднялся и пошёл обходить деревню ещё раз. Бродил вдоль самых домов, останавливаясь у окон и дверей, прислушиваясь.

У третьей или четвёртой избы я услышал крики.

Женский голос — сдавленный, прерывистый. Сердце ухнуло: Искра! Я взлетел на крыльцо, рванул дверь, та оказалась незапертой. Ввалился внутрь, шаря лучом фонарика по горнице.

Луч упёрся в кровать. На кровати, в сбитой перине, сидели мужик с женой — в чём мать родила. Баба взвизгнула и рванула на себя одеяло, мужик, путаясь в одеяле, заслонил её плечом и вытаращился на меня, часто моргая от света.

— Ты... это... чего?.. — сипло выдавил он.

— Прошу прощения, — я опустил фонарик. — Обознался. Показалось — зовут на помощь.

— Иди отсюда, ирод!.. — пискнула баба из-под одеяла.

Я вышел, притворив за собой дверь со всей возможной деликатностью. Постоял на крыльце, приходя в себя. М-да. Хоть какая-то жизнь в этом селе шла своим чередом.

До утра я просидел на скамейке у нашего дома. Под утро на крыльцо вышел Филин, поёжился от предрассветного холода и присел рядом.

— Ты что, так и не ложился?

Я кивнул.

— Она же девка дурная, взбалмошная. Тихо сидеть не может. Набегается — и вернётся. Иди, поспи хоть чуток.

— Нет, — сказал я. — Я тут посижу. Всё равно не усну.

Филин пожал плечами и ушёл досыпать.

* * *

Утром Прохор сдержал слово: у его двора собралось человек десять заспанных и молчаливых деревенских мужиков. Выстроились цепочкой ипошли по селу ещё раз — теперь при свете, заглядывая в каждый сарай и под каждый навес.

В заборе за нашим огородом, с лесной стороны, обнаружили, что одна доска была выбита наружу и отброшена в бурьян. За ней начиналась тропка в чащу.

— Вот оно что, — Прохор поцокал языком, разглядывая пролом. — Стало быть, в лес ушла девка ваша. Обиделась на что-то, видать… и сбежала. Бывает, по молодости-то... Ничего, далеко не уйдёт, найдём.

Мужики загудели, соглашаясь. А я присел у пролома на корточки и провёл пальцем по доске. В одном месте щепа была белая, свежая. Так бы оно, может, и было, если б доску ночью со злости рванула Искра. И сил у неё хватит вполне.

Но, вот, что я знал твёрдо: ночью, когда я обходил двор с фонариком, этот забор был цел.

***

Первым, что услышала Искра, был звук воды.

Кап. Кап. Кап — мерно, будто издалека, сквозь мутную пелену в голове. Она разлепила веки и не сразу поняла, где верх, где низ: вокруг стояла полутьма, пахло землёй, соломой и чем-то приторно-травяным; дух этот до сих пор держался в носу, и от него мутило.

Искра повернула голову на звук.

У черной стены было подвешено жестяное ведро, и из дырочки в донце сочилась вода — падала по капле в широкий таз на полу. Кап. Кап. Кап.

Знакомое приспособление. Точь-в-точь такое Прохор дал им за праздничным столом.

Значит, она всё ещё в деревне. Никуда её не увезли — держат здесь же, в подполе, под каким-то из этих справных дворов.

И тогда она вспомнила всё разом: крыльцо, темноту двора, шорох за спиной — и тряпку на лице, приторную, всю пропитанную чем-то травяным.

Иска дернулась и обнаружила, что руки её стянуты верёвкой.

Огляделась ещё раз – точно, она в погребе. Земляные стены в плахах, пустые полки под соленья, охапки соломы по углам. Высоко над головой серел щелями закрытый люк, и через эти щели сочился жидкий дневной свет. До люка было метра три, без лестницы не дотянешься, а лестницу, понятно, убирали.

А у дальней стены, на соломе, сидели ещё две девушки. Обе со связанными руками.

Первая была постарше — лет, с виду, чуть за тридцать, широкоскулая. Тёмные волосы собраны в хвост на макушке, на скуле желтел давний, сходящий синяк. Держалась она прямо, привалившись спиной к стене, и смотрела на Искру спокойно и устало.

Вторая была помоложе, лет двадцати с лишним, худенькая, с подтянутыми к груди острыми коленками. Глаза у неё опухли от слёз, губы были искусаны, а майка еле висела на плече, разорванная.

— Очнулась, — сказала старшая. — Ну, здравствуй, что ли.

— Вы кто? — Искра села, борясь с дурнотой. — Где мы?

— В погребе мы. У богомольцев этих, чтоб их безмолвные задрали. Я Катерина. Это Настя.

— Искра... — Она огляделась ещё раз. — Давно вы здесь?

— Мы-то? Дней шесть, наверное. Не знаю. Тут счёт быстро теряется: свет из щелей — вот и весь календарь. — Катерина кивнула на люк. — А до нас тут ещё одна девушка была, давняя: говорила, неделями считает, да и то не знает, сколько. Так её на третий день, как нас привели, забрали наверх. И всё. Больше мы её не видели.

— Куда забрали? – слабеющим от ужаса голосом произнесла Искра.

— А кто ж нам скажет.

Искра сглотнула. Во рту стояла горечь — не то от травяной тряпки, не то от услышанного. По затылку прошел холодок.

— Зачем нас тут держат? Что им вообще нужно?

— Замуж нас взять, — усмехнулась Катерина, и усмешка вышла какой-то страшной. — Девки им нужны, молодые. Своих-то, видать, мало: сколько тут сидим — детей как-то не слыхать наверху. Вот и таскают невест, где найдут. По-хорошему согласишься — будешь жить в избе, мужа любить, какого дали. По-плохому — сидишь тут. К нам каждый день ходят. Беседы ведут.

— Какие ещё беседы?

— Душевные, чтоб их так, — Катерина сплюнула на солому. — Старостиха ихняя ходит, Марфой звать. Голосок медовый, глазки добренькие. Сядет на лесенку и воркует: какое у них тут житьё привольное. Какие мужики работящие. Как нам, дурам, повезло, что нас сюда привели. А мы этого не понимаем. А под конец беседы — всегда одно и то же, ласково так: не образумишься — сгинешь. Никто, мол, тебя не найдёт и не хватится. И кормят раз день, а то и через день, чтоб сговорчивее были. Голод — он, знаешь, уговаривать умеет.

Настя в углу всхлипнула и уткнулась лбом в колени.

— А вы сами откуда? — тихо спросила Искра. — Как сюда попали?

— Мы в лесу жили, в палатках, лагерь там у нас… был, — ответила Катерина, и голос её впервые дрогнул. — У реки. Как всё началось — мы туда и перебрались, подальше от города. Нас десять человек было. Через месяц пятеро осталось: остальных безмолвные задрали... А нас с Настей вот эти взяли.

— Мы за водой пошли, — проговорила, подняв голову, Настя. Голос у неё был тонкий. — Вдвоём, к реке, вёдра взяли... А дальше я ничего не помню. Тряпка эта сладкая — и всё, темнота. Очнулись уже здесь, в яме этой. — Она задышала часто, глотая слёзы. — Там же наши остались! Мужья наши там! И Тёмка мой... сыночек... Ему же три годика всего! Как он там без меня, что с ним?! Мы же не знаем ничего — живы они, нет?..