Обитель выживших. Том 3 - Дамиров Рафаэль - Страница 10

— Кто здесь? — просипел Леший.

Стон повторился. Леший пополз на звук — по-червячьи, отталкиваясь коленями. Глаза понемногу сфокусировались.

Когда взгляд прояснился, Леший осмотрелся по сторонам. Как оказалось, он был в сарае. Снаружи уже стемнело, но лунный свет попадал сквозь щели внутрь помещения, слегка освещая окружающую обстановку. У стены громоздились какие-то бочки, с балки свисали крюки — обычные хозяйственные крюки, на каких вялят крупную рыбу или подвешивают туши. В воздухе висел тяжёлый дух — прелая солома, кровь и что-то ещё, мерзкое, от чего желудок так и подкатывал к горлу.

А потом он разглядел то, что лежало в углу. И похолодел.

На полу, на грязной соломе, лежал человек. Руки и ноги его были обмотаны бурыми тряпками — только вот рук и ног как раз и не было. Из тряпок торчали короткие культи: по локоть, по колено. Перетянуты они были сыромятными ремнями и грубо прижжены — этого человека не лечили. Ему просто не давали истечь кровью. Леший так и застыл в оцепенении, не решаясь приблизиться. Ужас сковал его до кончиков пальцев. Он многое повидал на своем веку, казалось, ничто уже не может удивить или испугать его, но это зрелище вызывало животный страх, парализующий все тело.

Леший, наконец, решился и подполз ближе, боднул лежащего в плечо. Мужчина — лет сорока, может, чуть больше, с посеревшим лицом и спёкшимися губами — был в полузабытьи. Леший тряхнул его сильнее. Веки изувеченного дрогнули, приоткрылись; взгляд поплавал бесцельно и лишь потом сфокусировался на Лешем.

— А... новенький, — с усилием выговорил человек. — Видишь... что они со мной сделали?.. И ты... тоже...

Он вдруг странно оскалился — и так и замер с этим оскалом. Глаза уставились в одну точку.

— Эй. — Леший боднул его сильнее. — Эй, мужик. Ты что... окочурился, что ли?

Голова пленника безвольно свесилась набок.

Леший лихорадочно завозил запястьями в путах. Верёвка была затянута со знанием дела — не пеньковая гниль, а капрон, такую и зубами не возьмёшь. Он огляделся в поисках хоть чего-нибудь острого — гвоздя, железки, стекла, — и взгляд его снова упёрся в крюки под балкой. Для кого-то они уже пригодились.

И тут лязгнул засов.

Дверь сарая отворилась, впустив полосу света, и внутрь вошли двое — из тех, что вытащили его из ямы: кряжистый с копьём и дёрганый. Оба с ружьями. Они прошли мимо Лешего к углу, и дёрганый ткнул лежащего ногой в бок. Тот не шелохнулся.

— А, чёрт. Сдох, — буркнул дёрганый без всякого выражения, будто говорил о протухшем мясе. — Надо избавиться, пока совсем не развонялся.

Кряжистый повернулся к Лешему. Оглядел его с головы до ног, как барышник – лошадь, и оскалился в улыбке.

— Ну ничего. Сегодня, вон, свеженькую добычу поймали.

И направился к Лешему.

Глава 5

К восьми часам мы, как и было сказано, пришли к дому Прохора.

Мальца ещё засветло отвели к той дородной бабёнке с русой косой — многодетной матери, что просилась взять его к себе. Она приняла его как родного, обещала присмотреть и накормить, и малец, поглядев всё так же молча, ушёл к ней за руку, ни разу не оглянувшись. А вот Искра места себе не находила, всю дорогу до прохоровского дома шла молча и всё оборачивалась на избу с другого конца села — как он там, бедненький, среди чужих людей, в незнакомых стенах. Не плачет ли. Не тоскует.

Изба встретила нас суетой. На полках и на столе горели толстые восковые свечи — со своих ульев воск. Длинный стол застелен белой скатертью, и вокруг него хлопотала Марфа в праздничном, вышитом по вороту платье и новом платке. Прохор с сыновьями тоже приоделись:чистые рубахи навыпуск, подпоясанные плетёными поясками. Даже угрюмый Аким сменил рабочую робу на белую косоворотку и причесался на пробор.

Матери помогала молоденькая девушка лет пятнадцати, не больше, в простеньком сарафане, темноглазая и бойкая. Она порхала от печи к столу с мисками и плошками, успевая на ходу стрельнуть в нас любопытными глазами.

— А это младшенькая моя, — представил ее Прохор, перехватив мой взгляд. — Авдотья. Поди сюда, стрекоза, поздоровайся с гостями.

— Здрасьте! — Девчонка выпалила это звонко и тут же покраснела, застеснявшись собственной смелости.

— Что-то мы тебя днём не видели, — заметил я.

— Так она в лесу была, — пояснил Прохор. — Девушки наши за ягодой ходили, и она с ними. Вон, полное лукошко черники принесли, из неё вам Марфа пирогов и напекла.

Стол их совместными стараниями уже ломился. Посреди него исходил парком чугунок с рассыпчатой картошкой, вокруг теснились миски с солёными груздями и помидорами. На деревянном блюде лежала запечённая целиком рыбина, а с краю высилась горка черничных пирогов — румяных, блестящих от масла. Рядом стояла плошка мёда в сотах, и над ней кружила сонная муха.

— Садитесь, гости дорогие, садитесь! — хлопотала Марфа. — В ногах правды нет.

Мы расселись по лавкам. Прохор с кряхтением спустился в погреб и вынес оттуда огромную зеленоватую бутыль, заткнутую деревянной пробкой.

— Вот, — объявил он торжественно, водружая её в центр стола. — Ради праздника и бражечки отведаем. Своя, на меду ставленная.

— А какой у вас нынче праздник? — поинтересовался я.

— Дак гости пожаловали! — Прохор развёл руками, будто удивляясь вопросу. — К нам ведь давно никто не приходил. Живая душа из большого мира — чем не праздник?

Искра повела плечом, будто бы не совсем понимая, что в её появлении такого особенного. Бражка оказалась мутноватой, сладкой, с травяной горчинкой на языке. Филин с Ефимом выпили по кружке и потянулись за второй, профессор от первого же глотка закашлялся, и Марфа заботливо постучала его по спине. Я свою кружку больше грел в ладонях: пить в чужом доме до дна — не моя привычка.

Ели, пили, и Прохор всё вёл своё, кружа, как вода вокруг камня:

— Оставались бы вы у нас, а? Люди вы хорошие, сразу видно. А у нас в общине вам всяко лучше будет, чем по лесам мыкаться. Всё своё: и хлеб, и мёд, и крыша над головой. Живём тихо, мирно, никто нас не трогает. Твари бессловесные — и те не беспокоят.

— И всё-таки как это вам удаётся? — спросил я, поддерживая беседу. — Весь мир они беспокоят, а вас нет.

— Место у нас правильное, — уклонился Прохор. — Намоленное.

— А спите вы как? — не отставал я. — В тишине? Мы вот без шума спать не можем — сами знаете, чем это кончается.

Спросил — а сам уже догадывался об ответе. Столько лет без телефонов, без телевизоров, без всей этой трескотни: зараза, что выкосила большой мир, их попросту не зацепила.

— А нам шуметь ни к чему, — спокойно ответил Прохор. — Спим себе и спим. Нас, милый человек, общая беда не затронула — Бог миловал. А вот вам... — Он поднялся из-за стола, вышел в сени и вернулся с жестяным ведром и широким тазом. — Вот вам я кое-что дам.

Он поставил таз на пол, водрузил над ним ведро на табурет и зачерпнул ковшом воды из кадки. В донце ведра, у самого края, темнела махонькая дырочка: вода засочилась из неё тонко, по капле, и каждая капля звонко щёлкала о дно таза.

— С этой штукой спите спокойно, — пояснил Прохор. — Капает она всю ночь, вся сбежать не успеет, а такого звука вам хватит. Как вода выйдет — утречком перельёте из таза обратно в ведро, и вся недолга. Не вы первые гостюете, приспособление проверенное.

Я поблагодарил, а про себя отметил и это «не вы первые», и то, как ловко у них тут всё продумано для пришлых. Ну да что уж — вещь и впрямь нужная. Не мне, конечно, у меня, как оказалось, иммунитет. А вот спутникам моим точно пригодится.

— Ну да что мы всё о грустном! — Прохор хлопнул в ладоши. — Авдотья, неси-ка ещё закуски!

Искра в застолье почти не участвовала. Посидела, поклевала, да мысли её, по всему видно, были не здесь. Пару раз она вполголоса спрашивала меня, не сходить ли проведать малыша — как он там, не ревёт ли. Потом поднялась и тихонько вышла на улицу, сказав, что хочет подышать. Я проводил её взглядом и вернулся к разговору, Прохор как раз выспрашивал, какими судьбами нас занесло на реку.