Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 17

Она помолчала ровно столько, сколько молчат, чтобы не сказать лишнего, и дальше голос у нее пошел легче, будто самое тесное место маршрута осталось за кормой.

— Станция потом повесила на третье кольцо маячок. Маячок через год сел, а менять некому, консервация. Зато второй пилот лет десять после того ходил к «Огороду», уже на своей линии, и каждый раз говорил в эфир: «Захожу справа». Ему и не надо было, все и так знали. Диспетчеры сперва смеялись, потом привыкли, потом стали отвечать «справа принято». Теперь всем так отвечают. Кто первый раз идет, думает, у них поговорка такая.

— А вы что отвечаете?

— «Спасибо». Шестнадцать лет.

Я протянул руку к модели и перестроил свой красивый заход в правую полусферу. Он сразу стал некрасивым, длинным и дорогим по топливу. Юсса глянула и сказала «нет», по привычке, а потом присмотрелась и поправилась:

— Да.

Это было первое «да» за все наши занятия, и я унес его с мостика, как уносят из чужого дома ложку на память: тихо и с чувством, что не заслужил.

В другой раз, уже на следующем занятии, я не удержался:

— Откуда он у вас, этот внутренний диверсант?

— Тридцать один год кормлю. — Юсса постучала себя пальцем по виску. — Вырос.

На «Пыльной», куда мы пришли по расписанию третьей петли, я снова отстоял очередь в зал связи, и терминал сказал мне: «входящих: ноль». Это была не тревога, это была арифметика: мой ответ с прошлой петли еще полз к Целине где-то в районе третьей тарифной зоны, ее следующее послание, если она записала его сразу, ползло навстречу, и где-то они с моим, может быть, миновали друг друга в одном грузовом трюме, не познакомившись. Почтовый ледник работал штатно. Я постоял у терминала лишние полминуты, как стоят на остановке, когда транспорт уже ушел, и пошел работать.

Земляк-докер с респиратором, кстати, нашел меня сам, на разгрузке, и сунул в руку сверток: в свертке оказались семечки, настоящие, жареные, «с оказией с Обода передали, держи, целинский, у вас же там семечки, я помню». На Целине семечек не было отродясь, у нас грызли сушеный белковый жмых, но я не стал его расстраивать. Семечки мы потом лузгали с Прулем на разгрузке весь остаток стоянки.

Вечером после насоса, еще на переходе к «Тупику», состоялся обещанный отдельный разговор, и Мири действительно попросила о глупости. Правда, сначала она полчаса доказывала, что это не глупость, и доказательства у нее были хорошие.

— Смотри. — На экране питбоя рисовалась схема «Пеликана», подсвеченная точками. — Мой отвод дает мне телеметрию и акустику машинного через штатные датчики. Это ухо, прижатое к одной стенке. Но у шестой серии есть система, которую все забыли: акустический контроль трюма. Восемь пьезодатчиков по силовому набору, ставились для контроля смещения груза, на старых бортах их отключают, потому что они орут на каждый чих. На нашем они отключены двадцать лет, клеммная коробка в трюме, за шпангоутом двенадцать. Восемь ушей, Роджер. Прижатых к костям корабля. Если ты дашь мне на них пассивный отвод, я буду слышать корпус целиком: каждый шпангоут, каждую растяжку, каждый стык. Не машинное, весь организм.

— И зачем тебе весь организм?

— Затем, что усталость металла живет не в машинном. — Просто, без всякой подводки. — Она живет в костях. Магистраль, это то место, где она вскроется. А копится она по всему силовому набору, каждым циклом нагрузки, каждым тепловым перепадом, сорок лет. Я хочу слышать, как он устает. Ты слушаешь его ладонью, когда идешь по коридору, я видела… я фиксировала. Ты трогаешь переборки, как трогают лоб больного. Я хочу так же. Хочу слышать его целиком. Как ты.

Я лежал и смотрел в потолок ниши. Глупость была в том, что клеммная коробка за шпангоутом двенадцать, это не панель в моей каюте: это трюм, общая зона, камеры погрузочного контроля, и монтаж там, даже пассивный, даже на десять минут, это уже не «не отсвечивать». Это отсвечивать всеми бортами.

— Риски сама посчитала? — Я повернулся в нише на бок, к питбою.

— Посчитала. Монтаж в трюме, зона камер. Но. — Она сделала свою паузу-перед-правдой. — Есть окно. Через шесть суток, по прибытии на узел, плановое докование: чистка вентиляции трюма, камеры погрузочного контроля обесточиваются на четыре часа, регламент узла, я прочитала его в открытом реестре. Четыре часа, Роджер. Тебе нужно двадцать минут.

— Ты уже все спланировала.

— Я все спланировала шестнадцать часов назад. — Без тени смущения, как сообщают время. — Сразу после насоса. Потому что если бы у меня были эти восемь ушей, я бы услышала его сухость не за два часа, а за сутки. Я проверила на записи: его тембр отражался в силовом наборе, слабо, но отражался. Я не хочу больше отчетов об ошибках, Роджер. У меня их уже два, и оба, потому что я слушала одной стенкой. — Пауза. — Ну и, честно говоря, потому что я хочу его слышать. Всего. Он теплый, я тебе докладывала.

Я лежал и молчал. За переборкой гудел «Пеликан», ровно, устало, на полтона ниже паспорта, и где-то в этом гуле жили: стык номер семь, наплавленное седло, подшипник с одиночным подвыванием, свежеперебранный маслонасос и восемь глухих ушей, прижатых к его костям двадцать лет назад и забытых.

— Двадцать минут, говоришь. — Вопрос был к потолку, а ответ пришел из питбоя.

— Восемнадцать, если ты не будешь отвлекаться на философию. Я составила график монтажа. Минута ноль: ты входишь в трюм со штатным заданием, у тебя как раз выпадает наряд на осмотр крепежа вентиляционных коробов, я сверилась с графиком работ, не благодари.

Она расписывала по минутам дело, на которое я еще не согласился, так уверенно, будто мое согласие уже стояло в графике отдельной строкой.

— Минуты три-пять: доступ за шпангоут двенадцать, там технологический карман, человек твоей комплекции проходит, Пруль уже не прошел бы, у Пруля комплекция от Ботвы. Минуты пять-пятнадцать: вскрытие клеммной коробки, отвод, проверка. Пассивный, высокоомный, той же школы, что в каюте: снаружи ничего, кроме сорокалетнего жгута, в котором сам конструктор шестой серии не разберется без слез. Минуты пятнадцать-восемнадцать: закрытие, выход, наряд закрыт честно, потому что крепеж ты действительно осмотришь. Вопросы?

— Один. Что ты будешь делать, если я скажу «нет»?

Пауза. Честная, длинная, секунды на четыре.

— Приму к исполнению. — Ни обиды, ни нажима. — Внесу в журнал: «предложение отклонено, риски признаны неприемлемыми». Продолжу слушать одной стенкой. И буду писать отчеты об ошибках, когда эта стенка окажется не той. Я не буду давить, Роджер. Давить, это не по-соседски. Я просто хочу, чтобы решение принял ты, зная все цифры. У тебя это называется «докладывай до», и я доложила. До.

Я лежал и думал. О стыке номер семь, который дышал четырьмя палубами ниже. О тетради с тридцатью двумя позициями, из которых одна теперь моя. О том, что «не отсвечивать», это была третья строка плана, а первой строкой все-таки стояла характеристика, но между строками, нигде не записанное, жило то, ради чего вообще затевался весь я: машины не должны убивать людей из-за сметы.

— Ладно. — Я выдохнул в потолок ниши. — Показывай график.

Вот так это всегда у нас и начинается.

Третья петля закрылась, как закрывались первые две: ведомостью у доски. Против моей фамилии в этот раз стояло на две строки больше обычного: «начислено 14, удержано 6, премия за предотвращение отказа 2, к выдаче 10». Жестянка приняла пополнение и показала баланс: двадцать восемь. До билета оставалось двадцать семь, и я впервые поймал себя на том, что считаю не «сколько не хватает», а «сколько уже есть». Между этими двумя арифметиками, если кто не знает, лежит примерно половина человеческого счастья.

А потом «Пеликан» встал в док, и у нас с Мири началась операция, которую она в своем журнале, как потом выяснилось, озаглавила «Восемь ушей», а я в своем внутреннем никак не озаглавил, потому что старался о ней лишний раз не думать даже мысленно.