Мальчик из Ямы 5: Металл (СИ) - Герко Гизум - Страница 16

Не скажу, что я шел с той вахты, не касаясь палубы. Палубы я касался. Но по касательной.

А вот у Мири утро вышло тяжелым, и разговор у нас случился такой, каких у нас с ней еще не бывало.

— Отчет об ошибке номер два. — Я только переступил порог каюты после смены. Голос был ее рабочий, ровный, но я эту ровность знал: так она звучит, когда ей плохо. — Ошибка второго рода, ложноотрицательная. Насос деградировал шестнадцать часов минимум, у меня в тракте было все: тембр, температурный дрейф, микродинамика тока. Я все это видела, пометила и отнесла к шуму, потому что интегральный индекс был зеленый. Индекс, который построила я сама. Роджер, ты понимаешь, что произошло? В прошлый раз я ошиблась, потому что не знала биографию машины. Это простительно: данных не было. В этот раз данные были все. Я ошиблась, потому что поверила своей же формуле больше, чем сигналу. Это не ошибка модели. Это ошибка характера.

— У тебя есть характер. — Я стянул куртку и сел на край ниши. — Уже неплохо.

— Не смешно.

— Наполовину не смешно. — Я подождал возражений, и их не последовало. — Слушай. Расскажу тебе, как меня учили. Не Академия, раньше. Мне было лет двенадцать, я на сортировке путал звук здоровой гидравлики и убитой, они у старых лоадеров похожи. И один человек сказал мне так: не слушай машину как экзаменатор, слушай как сосед. Экзаменатор слушает, чтобы поставить оценку, у него в голове ведомость, и все, что не влезает в ведомость, он выкидывает. А сосед слушает, потому что живет за стенкой, и ему не оценка нужна, а знать, как у тебя дела. Разница вот в чем: экзаменатор удивляется, когда машина ломается. Сосед удивляется раньше.

Мири молчала секунд пять. По ее меркам, вечность. Потом медленно, как будто записывала сама за собой:

— У симулятора износ, это коэффициент. У машины, характер. Характер, это то, что не влезает в ведомость. Я строила ведомости, потому что ведомости, это то, что я умею лучше всего во Вселенной. А надо было… — пауза, — надо было заводить соседей. Роджер. Я хочу переформулировать свою задачу на эту стажировку. Официально. Раньше я формулировала ее как «диагностика борта». Теперь формулирую как «выучиться слушать». Диагностика, это у меня уже есть. Слушать, это у тебя. Я хочу так же, только своими средствами. Согласуешь?

— Согласую. — Я постучал ногтем по корпусу питбоя. — Только средств у тебя маловато. Один мой отвод и мой микрофон.

— Об этом, — она взяла свои полторы секунды, — у меня будет отдельный разговор. Вечером. Когда выспишься. Мне нужно, чтобы ты слушал его свежим, потому что я буду просить о глупости.

Днем, между вахтами, жизнь шла своим чередом, и чередом этим все увереннее заведовал юмор, потому что третья петля, это возраст, в котором экипаж перестает делать стажеру скидку на новизну и начинает принимать его в оборот всерьез.

Меня, например, приняли в главный сериал сезона: войну Пруля с «разговорчивым» пакетом. Пакет лома со второй петли, такой же «нормальный, просто разговорчивый», как тот, прежний, не влез в трюм перекупщика на «Крестовине» и поехал с нами еще на петлю. Пруль с тех пор считал его личным оскорблением: пакет гремел на каждом маневре, увязка была безупречна, и это несоответствие подрывало основы прулевского мира. На третьей петле он добился своего: вскрыл пакет при перегрузке, потратив на это обеденный перерыв, и обнаружил внутри, в спрессованной массе, полость, а в полости, свободно гуляющий обломок кронштейна размером с ладонь.

Обломок он торжественно вынес в кают-компанию на вытянутых руках, как трофейное знамя.

— Вот! — Обломок лег на стол между кружками и звякнул. — Полюбуйтесь! Я три недели слушал, как эта дрянь издевается надо мной, и вот она! Форк! Скажи им! Скажи, что я не сумасшедший!

— Ты не сумасшедший. — Тут я не кривил душой ни на волос. — Ты человек, который вскрыл тонну прессованного лома, чтобы выиграть спор с железкой.

Юсса над своим чаем даже глаз не подняла:

— Спор с железкой, это единственный вид спора, в котором Пруль имеет шансы.

Ботва молча забрал обломок, взвесил на ладони, поднес к свету, разобрал на нем вдавленное клеймо «Вейланд-Ютани», которое на Целине стоит на половине терраформерского железа и не значит там ровно ничего, и унес на камбуз. Через два дня выяснилось, зачем: он приварил его к стеллажу как ограничитель для кастрюль на маневрах, и обломок, три недели отравлявший Прулю жизнь, начал служить обществу. По-моему, это была самая грундская история, какую я видел: у них ничего не пропадает, включая чужие драмы.

Еще из хроник: на третьей петле случился великий земельный конфликт. Рассада, купленная Ботвой на «Огороде», прижилась вся, до последнего корешка, и грядка, которой по договору с линией полагалось четыре квадрата грузового объема, тихо, по-огородному, расползлась на пятый. Обнаружила это, разумеется, Хеда, при плановом обмере трюма, и дальше экипаж наблюдал поединок, о котором Пруль немедленно открыл прием ставок.

Выглядело это так. Хеда стояла у грядки с рулеткой и планшетом. Ботва стоял напротив, с лейкой. Хеда молчала, глядя на Ботву. Ботва молчал, глядя на Хеду. Это были два лучших молчальщика борта, и молчание их было содержательным, как торг на целинском рынке: она молча предъявляла лишний квадрат, он молча предъявлял помидоры, которые ел весь экипаж, включая ее. Пруль шепотом принимал ставки на то, кто заговорит первым. Я поставил галету на «никто».

Я выиграл. Через три минуты Хеда записала что-то в планшет и ушла, а Ботва полил рассаду. Вечером на доске объявлений появилось дополнение к порядку удержаний: «камбузная гидропоника, объем 5 кв., компенсация: довольствие экипажа, свежая зелень, по факту». Пятый квадрат был легализован задним числом и оплачен помидорами. Юсса, изучив документ, сказала, что за тридцать один год это первый известный ей случай, когда у Хеды выиграли переговоры, и что грунды, по ее мнению, просто разговаривают на той же частоте, что и бухгалтерия: беззвучно.

Еще из хроник третьей петли: Юсса взялась учить меня стыковке. Не за пультом, за пульт она пускала меня в той же степени, в какой пускают к штурвалу кота, а теорией, у себя на мостике, на модели. Учение выглядело так: она задавала вводную, я решал, она смотрела на мое решение и говорила «нет». Потом показывала свое. Ее решения отличались от моих одним и тем же: я решал задачу стыковки, а она решала задачу «что пойдет не так во время стыковки». У нее в голове сидел встроенный вредитель, который на каждый мой маневр отвечал отказом захвата, боковым порывом из вентиляционного выброса станции или диспетчером, объявившим окно слишком охотно.

Показательной была вводная номер двенадцать. Стыковка к «Огороду», штиль, все зеленое, задача на первый взгляд для первокурсника. Я построил заход по учебнику, красивый, экономичный. Юсса посмотрела и спросила: а что у тебя по левому борту? По левому борту у меня было третье кольцо, законсервированное. Юсса ткнула ногтем в это кольцо на модели: вот именно. Законсервированное, это значит, что его никто не обслуживает, а вращаться оно вращается. Раз в четыре месяца с него сходит кусок обшивки, станция об этом знает, но в циркуляры не пишет, потому что консервация, это чужой бюджет. Поэтому к «Огороду» заходят только с правой полусферы, и все, кто ходит сюда постоянно, это знают, а все, кто зашел по учебнику, узнают. Иногда, и тут она отхлебнула, посмертно узнают.

Я перевел взгляд с модели на нее.

— Этого нет ни в одной лоции.

— Правильно. — Так хвалят ученика, который наконец заметил главное. — В лоции станция. А живую станцию я тридцать один год конспектирую, лоция за мной не успевает. Садись ближе, пользуйся, пока дают.

Я сел ближе.

— А кто узнал?

— Шестнадцать лет назад. — Юсса отставила кружку на край пульта, подальше от модели, как убирают со стола лишнее перед серьезным разговором. — Рефрижератор чужой линии, к «Огороду» первым рейсом. Пилот молодой, лоцию знал наизусть, заход построил по учебнику, красиво. Слева. Обшивка с третьего кольца пришла ему прямо в рубку. Борт довел второй пилот, на аварийной связи, со станцией через раз.