Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 41

— Вымыть тебя надо, товарищ Петр Петрович, и переодеть, — я пока не представлял, что из одежды подойдет ему.

— В форму⁈ — обрадованно вскинулся мальчишка. — Мне пехотинцы, разведчики обещали форму справить, военную, настоящую, а тут этот особист вылез со своими запретами.

— Вот что, сын полка, а ты еще песни знаешь? — спросил дядя Ёся.

— А то! — мальчишка обрадовался и запел, громко, чисто — на всю улицу:

— Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут. В бой роковой мы вступили с врагами, нас еще судьбы безвестные ждут.

Я улыбнулся и запел вместе с ним:

— Но мы поднимем гордо и смело знамя борьбы за рабочее дело, знамя великой борьбы всех народов за лучший мир, за святую свободу.

Прохожие улыбались, глядя на нас. Пара бойцов Красной Армии, шедшая навстречу, отдала честь.

— На бой кровавый, святой и правый, марш, марш вперед рабочий народ, — пел мальчишка, всё ускоряя темп.

— Мрет с голодухи рабочий, станем ли братья молчать? Наших товарищей юные очи может ли вид эшафота пугать, — пропел я, а мальчик спросил:

— А что такое эшафот? — но ответа не стал ждать, запел вместе со мной:

— На бой кровавый, святой и правый, марш, марш вперед рабочий народ.

— А последний куплет этого гимна помнишь? — спросил дядя Ёся.

— А то! — воскликнул мальчишка. — Слушайте!

Он запел:

— Смерть беспощадная всем супостатам! Всем паразитам трудящихся масс! Мщенье и смерть всем царям плутократам! Близок победы торжественный час, — и тут же, оборвав пение, спросил:

— А кто такие плутократы?

— Это те, кто чаще других оказывается на эшафоте, — ответил Иосиф Самуилович.

— Вот сейчас вообще всё понятно стало, — Петя, кажется, обиделся. — Я же серьезно спрашиваю, а вы со мной, как с несмышленышем каким. Я же не маленький, мне почти тринадцать лет.

— Я думал, больше, — вздохнул дядя Ёся.

— А в войну дети быстро взрослеют, — ответил мальчишка. — Да я и был взрослым. Как папку посадили, а мамка умерла, я сам за собой присматривал. — он помолчал и добавил:

— Чужие дети никому не нужны.

Взял его за плечи, развернул к себе и посмотрел ему в глаза.

— Ты нам нужен, мне нужен, дяде Ёсе нужен, — произнес твердо.

— Таки да, чужих детей не бывает, — тут же добавил Иосиф Самуилович. — Мы пришли домой.

Петька поднял голову, разглядывая окна общежития Главполитуправления.

— На детдом похоже, — он покосился на меня. — Точно не в приют привели?

— Да точно, — рассмеялся, взял его за руку и поднялся по ступеням.

Уже в фойе в нос ударил яркий аромат хмели-сунели и еще каких-то специй.

— Ой-вэй, неужели⁈ — воскликнул Иосиф Самуилович и понесся бегом по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. — Не верю, таки совсем не верю!

И мимо нашей двери по коридору на кухню.

Мы с Петей пришли «вторыми».

— Зинаида Ованесовна, дорогая вы наша! — воскликнул я, глядя на армянку, которая плавно передвигалась по кухне от стола к плите и обратно.

— Мойте руки и давайте за стол, — она посмотрела на нашего найденыша и добавила:

— А мальчика мойте всего, от начала до конца. Полотенце возьмете у меня на кровати. Одежду его лучше выбросить, она уже ремонту не подлежит.

Я затолкал мальчишку в душевую, сунул ему полотенце.

— Давай по-быстрому, я одежду приготовлю. Большевата будет, но пока сойдет, — пообещал ему.

Из душа Петр Петрович Баранкин вышел чистым, сияющим и — совершенно другим, чем мы увидели его на улице. Парнишка оказался рыжим, разводы грязи на лице скрывали густо насыпанные веснушки. Вот один в один Дениска Кораблев, того гляди сейчас запоёт: «Папа у Васи силен в математике». Не помню, как звали мальчишку, сыгравшего эту роль, но Петя был один в один похож, только худой, как щепка.

— Если будете дразнить рыжим, буду драться, — сразу предупредил он.

— Одевайся, боец без правил, — усмехнулся я, протягивая ему свою форму.

Парень взял гимнастерку и посмотрел с таким недоверием в глазах, что я счел нужным подтвердить:

— Бери, пока своего обмундирования нет. Рукава подвернешь, штанины тоже, а завтра зачислим тебя в штат и тебе официально выдадут свое обмундирование.

— Врешь… — выдохнул мальчишка.

— Товарищ Баранкин, давай сразу с тобой договоримся: я никогда не вру, а ты никогда не забываешь, что я — твой командир и политрук.

— Есть, товарищ командир! — он хотел поднести ладонь к виску, но, вспомнив, что к пустой голове руку не прикладывают, прикрыл макушку левой рукой и всё-таки изобразил воинское приветствие.

На кухне Зинаида Ованесовна поставила перед нами тарелки с картофельным пюре и какой-то ароматной мясной подливкой. Петька закатил глаза и, втянув носом ароматный парок над блюдом, спросил:

— А как это называется?

— Ешь и молчи, — ответила певица.

— Я же только спросил, — мальчик насупился, а Зинаида рассмеялась:

— Блюдо так называется — «Ешь и молчи», на армянском будет «Кер у сус».

— Вкусно! — воскликнул я. — Что здесь?

— Здесь всё есть, даже мясо. Из тех запасов, что дядя Патвакан привозил. Свежее лучше было бы, но вяленое тоже пойдет. А остальное всё обычное: лук, соленые огурцы, зелень. Ну и специи обязательно, — и Зинаида Ованесовна подложила добавки Вове и новому члену нашей агитбригады.

Разговаривали уже после ужина. Вова увлек Баранкина к тамтамам и хвалился своим «имуществом» со всей своей непосредственностью.

Зинаида Ованесовна села к столу, посмотрела на нас с дядей Ёсей и тихо сказала:

— Не могу я в Армению вернуться. Родственники на фронте, сын на фронте, — она положила на стол номер «Красной звезды», где на первой странице газеты было фото нашей агитбригады возле самолета с красной надписью на боку: «Огонек». В центре группы, в обнимку с матерью, стоял Ашеот Казрян, уже в летной форме и шлеме. — Ашотик воевать будет, а я дома сидеть? Возьмете меня назад? — и она с надеждой посмотрела на меня.

Я встал, молча обнял её

— Зиночка, мы же теперь как семья! Как мы можем отказаться от самого дорого и красивого члена нашей семьи? — воскликнул дядя Ёся.

Зинаида Ованесовна вытерла слезы. Протянула к нам руки и пожала наши ладони. Потом молча прошла к своей кровати и вдруг вскрикнула:

— Какой нехороший человек это сделал⁈

Мы с Иосифом Самуиловичем кинулись к ней и замерли: за ширмой, на тумбочке возле её кровати лежала фотография Ашота, на ней ровной горкой насыпана шелуха от семечек.

— Вот сейчас сюда Аврору, я бы ей сам шею свернул, — сердито воскликнул Иосиф Самуилович.

— Согласен, — вздохнул я и порадовался, что эта развязная девица теперь не наша забота.

— Зиночка, ты только не расстраивайся, — дядя Ёся поспешил утешить певицу. — У меня художник знакомый есть, он портрет сделает, еще лучше будет, чем фотокарточка. И в багет оформим, будет настоящая картина.

Зинаида Ованесовна всегда ложилась спать рано. Вова тоже был жаворонком, засыпал сразу, как только солнце катилось к горизонту. А вот наш приёмыш оказался совой.

— Я рано спать не ложусь, — заявил он. — Я привык ночью по улицам шастать. Мне даже комендантский час помехой не был.

— Придется как-то налаживать твой режим дня. У нас здесь и работа, и служба, и поездки на фронт. Надо, чтобы силы были. Так что марш в кровать, — сказал ему строго.

Иосиф Самуилович, посмотрев на мальчишку, вдруг спросил:

— Коля, ты имеешь какие-то мысли по репертуару для нашего беспризорного друга?

Я хмыкнул:

— Иосиф Самуилович, пока только это, — и напел:

— Я начал жизнь в трущобах городских, и добрых слов я не слыхал. Когда ласкали вы детей своих, я есть просил, я замерзал. Вы, увидав меня, не прячьте взгляд, ведь я ни в чем, ни в чем не виноват. Но, как сам понимаешь, это не пойдет.

Петька шмыгнул носом и вдруг спросил:

— А Вову вы тоже на улице подобрали?

Я взглянул на Иосифа Самуиловича, тот растерянно посмотрел на меня и спросил: