Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 40

— Дядя Ёся, а что такое шалава?

— Подбери сопли, — жестко сказал куплетисту. — Было б из-за кого расстраиваться. У нас концерты на фронте предстоят, у нас страна воюет, люди гибнут. А ты растекся тут из-за этой… — я сплюнул. — Ты правильно её назвал. Я бы понял тебя, если бы любил Аврору. Но ты хоть немного понимай, что делаешь: ты же притащил её домой только чтобы насолить матери. Взрослей уже, Лёва.

Иосиф Самуилович поддержал меня.

— Лева, ты должен спасибо сказать, что все случилось так быстро и таки во-время, — заметил дядя Ёся. — Амалия точно обрадуется. Лева, если бы Аврора осталась с тобой, то твоя мама имела бы несчастье скоро научиться играть на своей нежной арфе для этой ветреной девочки канкан. Так что радоваться надо, радоваться.

— Вам бы всё шутить, — глухо ответил Лёва и прошел к дверям. — Михалыч, останови, я пешком пройдусь.

Когда отъехали, Иосиф Самуилович сказал козырную фразу:

— Евреи в таких случаях говорят: «Спасибо, Господи, что взял деньгами». Пока на Аврору потрачено немного. Уверен, что вся зарплата Лёвы, а еще концертное платье, в котором она ушла с Абакумовым, — он вздохнул и добавил:

— Ума не приложу, как это платье теперь списывать?

На следующее утро я снова разговаривал об Авроре, на этот раз с Корзуновым.

— Да мне плевать на её моральные принципы, на её поведение, на её любовников! — воскликнул я после короткого спора. — Но этой девчонки в нашей агитбригаде не будет! — и пододвинул ближе к Корзунову докладную. — Мы поем на фронте, и иметь в команде ненадежного человека, на которого нельзя положиться в трудный момент, это для меня непозволительная роскошь. Как вы будете разговаривать с Абакумовым — ваше дело, но я не буду рисковать своими друзьями из-за этой развязной особы.

— Николай, ты говоришь так, будто тебе не двадцать лет, а шестьдесят, — Виктор Иванович вздохнул, взял докладную, поставил резолюцию и подписал. Подпись у него была мелкая, четкая, профессорская.

— А ты знаешь, уже была похожая история, — он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и взял в руки стакан в подстаканнике.

Пока он пил чай, я пытался вспомнить, может я когда-то что-то читал о скандале в агитбригадах, но ничего на ум так и не пришло.

— Есть такая актриса — Серова, — наконец, произнес Корзунов. — Даже больше, она муза Симонова. Стихотворение «Жди меня и я вернусь» посвящено ей. Любимица Сталина, многое ей спускается с рук. Но в агитбригаде она вела себя из рук вон плохо. Так-то с вредными привычками у неё всё в норме — в Москве. Но как только едут на фронт, выступать перед бойцами Красной Армии, она напивается. Точнее — напивалась. Причем до положения риз, её волоком тащили в автобус. Концерты из-за неё срывались. Сообщили Симонову, тот тщетно пытался вразумить Серову. В результате оставили её в Москве.

— Она боялась ездить на фронт, — сказал я. — Многие свой страх спиртным заливают.

— Да, люди разные, — Корзунов вздохнул и снял трубку с телефона. — Соедините меня с ЦДРИ. Филиппов, — произнес он тоном, не терпящим возражения, — чтобы сегодня же нашел две единицы для агитбригады «Огонек». Ничего не знаю, но таких фокусов, как с предыдущей артисткой чтобы не было. Борис Михайлович, вы меня услышали, — и положил трубку.

Филиппов расстарался. Весь день мы с Иосифом Самуиловичем провели в Центральном Доме Работников Искусств, прослушивая кандидатов. И всё было не то. То есть да, были неплохие артисты, с хорошими голосами, хорошей техникой, отличными данными, но…

Но ни один из них не вписывался в наш, пусть небольшой, но уже сложившийся коллектив. Шли в общежитие молча — и устали, и настроение упало ниже плинтуса. Я не смотрел по сторонам, и не сразу понял, почему дядя Ёся дергает меня за рукав.

— Что такое? — спросил его.

— Прибавь шагу и слушай внимательно! — воскликнул он. — Таки жемчуг можно найти в грязи!

Мы завернули за угол и сразу увидели паренька, который стоял в окружении рабочих с ближайшего завода и жалостливо пел чистым, почти церковным альтом:

— По приютам я с детства скитался, не имея родного угла. Ах, зачем я на свет появился, ах, зачем меня мать родила.

Парнишке было лет двенадцать-четырнадцать, не больше, рубаха с чужого плеча, штаны балахонами, перетянуты на поясе веревкой. Босые ноги почти черные от грязи. Лицо покрыто грязными разводами, волосы свисают серыми сосульками — такое чувство. Будто пацана кто-то вывозил в грязи, хотя, скорее всего, так и было. В руках паренек держал драную кепку с надорванным козырьком, в кепке пара монет.

— А когда из приюта я вышел и пошел наниматься в завод, меня мастер в конторе не принял, говорит, что не вышел твой год.

Он пел так, что от жалости рвало душу, одна из слушательниц утирала слезы, мужики вздыхали.

— Петька, ты хоть ел сегодня? — один из рабочих сунул руку в карман, вытащил пайку хлеба и отдал её певцу.

Парнишка взял, глянул голодным взглядом на хлеб, но сразу в него не вцепился, продолжил пение. Я отметил это, Иосиф Самуилович, видимо, тоже — он многозначительно глянул на меня, я кивнул в ответ.

— И пошел я по свету скитаться, по карманам я начал шмонать, по чужим, по буржуйским карманам, стал рубли и копейки сшибать.

«Ну прямо кадр для фильма „Республика ШКИД“, хоть сейчас на камеру снимать», — подумал я.

— Осторожный раз барин попался, меня за ухо крепко схватил. Тут недолго судья разбирался и в Литовский меня засадил. Из тюрьмы я, мальчишка, сорвался, и опять не имею угла. Ах, зачем я на свет появился, ах, зачем меня мать родила.

Он поклонился на три стороны слушателям и только потом жадно откусил от пайки.

— Петька, да сколько ты еще будешь голодом по улицам шляться? — задал вопрос рабочий, который угостил парня хлебом. — Так бы продуктовый паек оформили.

— Да у меня документов нет, дядь Леш. Документы с детским домом в эвакуацию уехали, — ответил парнишка с набитым ртом. — А на завод не берут, я соврал, что мне шестнадцать, а мне не верят, врач сказал, что не больше двенадцати. В ФЗО тоже не берут. И на фронт не берут. Прибился, вроде, к пехотинцам, это, сыном полка, а тут особист откуда-то вылез. Шуганул меня на проверку, пока вез, я от него сбежал. Теперь вот тут отираюсь. А в детдом не вернешься, давно в эвакуации в Ташкенте.

— А ты чего ж не поехал? — спросила женщина.

— А я на фронт хочу, — ответил Петька. — Я вот всё равно придумаю, как воевать пойти. Я еще орден получу за геройство!

— Учиться тебе надо, герой, — раздался грубый голос за нашими спинами.

Беспризорник ужом попытался просочиться межу нами, но я успел ухватить его за руку.

— Пусти! — крикнул он и вцепился зубами в мое запястье.

— Паршивец! — дал ему подзатыльник. — Стой смирно!

— Давайте его мне, давно пытаюсь выловить, — сообщил постовой милиционер. — Побирается на улицах, а у нас с попрошайками свой разговор.

— Я не побираюсь, я зарабатываю! — мальчишка обиженно засопел. — я песни пою.

Показал милиционеру корочки и тут же обратился к пареньку:

— На фронт хочешь?

— Врешь, — он насупился.

— В агитбригаду пойдёшь, песни петь для бойцов Красной Армии? — спросил его.

Он шмыгнул носом и повторил:

— Врешь поди?

— Ты пошли с нами, сам увидишь, — я отпустил его руку. — Только давай без фокусов.

— Если в приют поведете, я убегу. Я быстро бегаю, — предупредил он.

— Документы ему сложно будет сделать, — заметил Иосиф Самуилович.

— Я думал, для вас в этом городе, дядь Ёсь, нет ничего невозможного, — ответил ему.

— Таки разве я сказал «невозможно»? — воскликнул Иосиф Самуилович, задетый моим замечанием. — Я сказал «сложно».

— Да понимаю, — согласился с ним. — Но всё-таки надеюсь, что Корзунов войдет в положение.

— А фамилия у мальчика Пети есть? — сменил тему Иосиф Самуилович.

— Баранкин я. Петр Петрович Баранкин, — ответил мальчишка.