Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 3

Зинаида Ованесовна кинулась к седому красавцу, воскликнув:

— Дядя Патвакан!

Он обнял нашу приму, прижал к своей могучей груди, потом отстранился и что-то быстро заговорил — на армянском, как я теперь понимал. Потом подошел сначала к Иосифу Самуиловичу, долго тряс его руку, приговаривая:

— Дорогой! Здравствуй Ёсиф! Зана писала о тебе, я тебя таким и представлял!

Потом по старшинству так же эмоционально поздоровался со всеми по очереди: с Капустой, с Левой, с Вовой и последним подошел ко мне.

— Вах, дорогой, такой молодой, а уже такой знаменитый! Мы слушали твои песни по радио и наша бабушка Ануш сказала написать тебе письмо. Мы написали — прямо на радио. Такие песни правильные, э, где такие слова берешь? — меня он тоже обнял, едва не раздавив.

Ребята, как я понял, тоже родственники нашей Зинаиды, тем временем уже накрыли на стол. Вова смотрелна угощения такими восторженными глазами, что дядя Патвакан пододвинул ему тарелку с черешней и ласково предложил:

— Кушай, дорогой Вова, кушай! Зачем такими голодными глазами смотришь? Вам привезли!

Капуста с Зайцевым все-таки не остались на ужин.

— Дети дома одни, — кратко объяснил Вацлав.

— Дети — это святое! Это наша гордость, наша радость и наша спокойная старость, — изрек дядя Патвакан.

Он кивнул парням, те поняли без слов. Скоро и Лева, и Вацлав были нагружены, как мулы. Дядя Патвакан комментировал:

— Сыр козий, детям будет полезно. Тут сушеный инжир, сушеные перски, слива, да, тоже есть. Еще яблоки, хороший сорт, с прошлой осени хранится, а как свежий. Армен, положи для детей орехи. Чурчхелутоже положи, побольше.

— А здесь что? — Иосиф Самуилович подошел к бутылям. — Вино?

— Зачем вино? — воскликнул дядя Патвакан. — Лучше! Здесь мед! Наш, знаменитый! В Мегри самый лучший мед во всей стране. Да что там, в стране — на всей земле лучший!

Тем временем распаковали один из тюков. Патваван самолично вытащил оттуда стеганое одеяло, украшенное вышивкой.

— Из козьего пуха. Легкое, маленькое, а в самый мороз не замерзнешь под ним, — «разрекламировал» он и вручил два одеяла Вацлаву.

Остальные перекочевали к нам на кровати — большой, пышной стопкой.

— А здесь, — он похлопал рукой второй тюк, — носки, тоже из козы, и шарфы. Чтобы всегда тепло было! И женщины всем теплые кофты связали. Эти… — он пощелкал пальцами, — как это… С большой воротник! Мы много привезли, но все сдали для Красной Армии. Еще много в детский дом привезли. А это специально для вашей бригады сделали. Все женщины готовили!

— Дядя Патвакан, спасибо! — Зинаида благодарила родственника, но он уже переключился на Василия Егоровича:

— Дарагой, ты тут начальник, скажи, где еще стол взять? Сейчас ужин будет, тосты говорить будем, за твое здоровье пить будем!

Не знаю, что такого было в этом пожилом армянине, наверное, невероятное радушие, но комендант не отказал. Скоро мы сидели за тремя сдвинутыми столами, два притащили из кухни племянники Зинаиды Ованесовны. Егорыч был тоже с нами. Отнесли угощение и дежурному, Патвакан распорядился:

— Армен, иди передай, мы тут за полным столом, а он там сидит один. Нехорошо.

Я обратился внимание на то, что парни слушаются его беспрекословно.

— Внуки на фронт пойдут, добровольцами. Летчиками хотят стать, как Ашотджан. И вот что я хочу передать от всего нашего городка… — он вышел из-за стола, вернулся с небольшим мешочком. Патвакан запустил в него руку и, одну за другой, выложил на стол несколько пачек купюр. — Когда ты написала, что собираете Ашоту на самолет, мы не могли остаться в стороне. Это от родственников и земляков!

— Дядя Патвакан! — воскликнула Зинаида Ованесовна и заплакала.

Я встал, пожал руку пчеловоду, потом его обступили остальные: настройщик долго тряс его руку, комендант хлопал по плечу, а Вова греб их своими длинными руками и приподнял от пола.

— Вы споете нам? Когда еще получится по радио вас услышать? — попросил Патвакан. — Такую песню, чтобы мои орлы… — он показал рукой на парней, скромно сидящих за столом, — с этой песней в учились летать!

Я встал, прошел к Вовиной кровати, взял один из тамтамов — самый маленький, вернулся к столу и сунул его Вове в руки.

— Смотри, — и я отстучал ритм.

Потом взял аккордеон, заиграл мелодию, знакомую мне с детства. Иосиф Самуилович даже подался вперед, на лице — предвкушение новой песни. Я не обманул его ожиданий, запел:

— Орлята учатся летать, им салютует шум прибоя, в глазах их небо голубое… Ничем орлят не испугать! Орлята учатся летать, — смотрел на родственников Зинаиды — они заулыбались, дядя Патвакан сказал «Вах!»…

— Орлята учатся летать, то прямо к солнцу в пламень алый, то камнем падая на скалы и начиная жизнь опять. Орлята учатся летать! — Вова улыбался, стучал по тамтаму и не сводил взгляда с моих губ.

— Не просто спорить с высотой, еще труднее быть непримиримым, но жизнь не зря зовут борьбой, и рано нам трубить отбой! В бой! В бой! — я пел, а Зинаида тихо переводила на армянский, кто-то из ребят не очень хорошо понимал русский язык.

— Орлята учатся летать, а где-то в гнездах шепчут птицы, что так недолго и разбиться, что вряд ли стоит рисковать… Орлята учатся летать! Орлята учатся летать, вдали почти неразличимы, года как горные вершины, а их не так-то просто взять. Орлята учатся летать!

Я пел, а сам думал: «Я проживаю вторую жизнь не в другом теле и не в другом времени, я проживаю вторую жизнь в этих песнях. В строках и мелодиях, с которыми рос, становился на ноги, влюблялся. Под которые верил, справлялся с трудностями, радовался. Моя жизнь — в музыке, под которую промелькнули мои зрелые годы. И песни всегда были стержнем той моей жизни, которая, как теперь понимаю ясно и четко, была невероятно счастливой»…

— Орлята учатся летать. Гудят встревоженные горны, что завтра злее будут штормы, но что же… Нам не привыкать! Орлята учатся летать…

— Орлята учатся летать, они сумеют встретить горе, поднять на сильных крыльях зори. Не умирать, а побеждать! Орлята учатся летать! Орлята учатся летать!

— Правильно спел, не орлы ещё — орлята! — воскликнул дядя Патвакан. — Ашот — орел, и вы, — он посмотрел на племянников (или внуков?) и добавил:

— Но из орлят вырастают орлы!

На этой пафосной ноте наш импровизированный праздник закончился. Ночевать гости остались у нас, комендант даже слова против не сказал.

Утром они быстро собрались и, простившись, отправились по своим делам. Я выглянул в окно — солнце, день обещал быть теплым. Я быстро собрался и тоже выдвинулся из общежития.

В этот день в самом конце занятий, мне сообщили, что меня приглашают на радио. Предложили участвовать в передаче «Письма с фронта и на фронт», которая дважды в день выходила с августа сорок первого года. Письма с фронта не только шли отдельными передачами, их часто зачитывали между песнями во время трансляции программы.

На Малую Никитскую прошелся пешком. Москва ожила после зимы и после того, как фронт откатился на Запад. Во всю шли ремонтные работы, большая часть завалов была разобрана. Люди спешили по своим делам. Но дети еще не вернулись из эвакуации, и не реально увидеть сейчас пионеров, идущих строем, или воспитательницу, за которой бы, словно цыплята, шли ребятишки.

На скамейке, жмурясь, сидел кот — рыжий, с порванными ушами. Казалось, дремлет, но — миг — и он молнией упал на стайку голубей. Птицы взлетели, но кот с добычей в зубах метнулся к ближайшему дому и скрылся, прыгнув в подвальное окно.

В Доме Радио было, как и в прошлый раз. Многолюдно и суетно. Меня сразу ухватила за рукав шинели женщина из отдела писем.

— Николай Шестаков? Наконец-то дождались вас! — она упрекнула так, будто меня приглашали сто раз, а я не соизволил явиться. — Там вам столько писем пришло, столько писем пришло… — говорила она быстро, несмотря на одышку, шла тоже быстро, успевая не только изложить мне тему, но и здороваться, перекидываясь парой слов с коллегами. — … решили сделать передачу исключительно по вашим письмам. Отобрали несколько самых интересных. Письма не только от граждан, но и от бойцов с фронта. Передача пройдет в форме беседы, сейчас быстро посмотрите сценарий… мы тут набросали…