Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 2

Попугай под сукном встрепенулся и заорал, повторяя за разъяренным стариком:

— Якорь тебе в жо…

Услышав это ругательство, интеллигент умолк, подбежал ко мне. Я тут же сунул ему крылатого матершинника, с удовольствием освободившись от этой беспокойной ноши.

— Гошенька, — едва не прослезился пожилой человек. — Иди ко мне, маленький!

И, забрав у меня своего пернатого питомца, быстро сунул попугая в клетку, тут же накрыв её тканью.

— Приношу свои глубочайшие извинения, молодой человек, — старик очень культурно попросил прощения.

— Да ладно. Сам виноват, не надо было клетку открывать, — ответил ему помощник Корзунова и вдруг рассмеялся:

— Но он у вас совсем бешеный! Собаки не надо!

Из клетки донесся вполне натуральный собачий лай.

Открылась дверь кабинета, выглянул Корзунов.

— О, смотрю уже познакомились? — сказал Виктор Иванович. — Ну что ж, проходите, будем разговаривать, — и распахнул дверь настежь.

Старик хотел оставить клетку на столе, но, глянув на помощника, взял её за медное кольцо и занес в кабинет. Я вошел следом, мысленно прикидывая, причем тут я? Вывод напрашивался всего один: этот человек, так похожий на лектора в фильме «Карнавальная ночь» в исполнении Филиппова, заменит в нашем коллективе Вацлава Капусту.

Я не ошибся. Корзунов, подождав, пока мы усядемся, представил меня:

— Командир агитбригады «Огонек», а в скором времени и политрук этой бригады, Шестаков Николай Петрович.

— Очень приятно, — ответил «лектор». — Имею честь представиться: Норберт Максимилиан Хазе, — он встал и церемонно поклонился мне. — Но вы можете обращаться ко мне Максим Гансович, я давно живу в России и давно привык.

— Максим Гансович займет место Вацлава Капусты, — сообщил Корзунов, с усмешкой ожидая моей реакции.

И где, интересно мне знать, Виктор Иванович отыскивает таких чудаков? И что этот интеллигентный старец будет делать на концертах? Показывать номера с бесноватым хулиганом Гошей-хорошим? А какое количество доносов ляжет на стол к Корзунову, когда выяснится, что в нашей агитбригаде появился участник, по национальности немец? Впрочем, это его дело, он сам подобрал нам артиста.

И самый главный вопрос: я уверен, что словесные перепалки между этим странным стариком, дядей Ёсей и Левой Зайцевым будут переходить в полноценные баталии, а гасить конфликты придется мне — вот только как это сделать?..

Я посмотрел на Корзунова, потом перевел взгляд на Хазе, смутно припоминая, что «Хазе» в переводе с немецкого, если не ошибаюсь, означает «заяц».

— Репертуар вашего… гм… товарища, — я кивнул на клетку, — я уже полностью прослушал в коридоре, пока его ловили всем Главполитуправлением. А вы сами что делаете? Поете, пляшете, жонглируете?

— Я, молодой человек, показываю фокусы, — и он положил на стол мои часы, фотографию летчицы Лены с пятном помады и подписью на обратной стороне, мои часы, деньги и носовой платок.

— Лихо вы, — я хмыкнул. — Но нам бы вокалиста в коллектив, — я еще надеялся отвязаться от этого чудака.

— Не лед трещит, не комар пищит, это кум до кумы судака тащит! — запел он таким шикарным басом, что я, слушая, невольно подался вперед. — ой, кумушка, да ты голубушка, Свари куму судака, чтобы юшка была! Эх, юшечка, да с петрушечкой, эх поцелуй ме-еееня…

И тут же из клетки Гоша-хороший прокомментировал:

— Все бабы — шлюхи. От них сифилис и рога.

Корзунов прыснул, но тут же прикрыл рот ладонью.

— Однако, — он покачал головой.

— Что у хозяина на уме, то у его попугая на языке, — я вздохнул и, глядя в смеющиеся глаза Виктора Ивановича, спросил прямо:

— Я могу отказаться?

— Нет, — так же прямо ответил он. — Максим Гансович уже оформлен в агитбригаду «Огонек» иллюзионистом.

— Цирк уехал, клоунов забыли, — вздохнул я. — Виктор Иванович, вы хорошо подумали, когда решили укомплектовать нашу команду… — я посмотрел на старика, — … попугаем-матершинником? Я уже представляю, в каком восторге будет от «птички» наш Вова, хорошо, хоть по «губам» не прочтет, не поймет, что Гоша-хороший говорит.

— Николай, это приказ, а приказы не обсуждаются, приказы выполняются, — Корзунов произнес это уже командирским голосом.

Я встал, вытянулся по стойке смирно и ответил:

— Есть, выполнять приказ, — посмотрел на нового товарища, вздохнул. — Максим Гансович, когда вы будете готовы познакомиться к товарищами по агитбригаде?

— Мне надо еще два дня на подготовку, юноша, — ответил старик, — потом я весь в вашем распоряжении.

Этим же вечером мы проводили Вацлава Капусту. Расставаться с ним было грустно, все привыкли к этому немногословному человеку.

— Да что вы так переживаете? Будто на фронт провожаете, — заметил он во время чаепития, которое мы устроили в его честь прямо в нашей комнате. — В Москве же буду, встретимся еще не раз. Москва хоть и большой город, но на самом деле не настолько.

— А мальчишки с кем будут? Амалии на воспитание отдашь? — поинтересовался дядя Ёся. — И тогда у тебя в придачу к этому, — он кивнул на Леву, — будут еще два маленьких «левызайцевых».

— Дядь Ёсь, тебе, когда ты молодым был, наверное часто морду били? — не остался в долгу Лева. — За длинный язык?

— Имею задать вам тот же самый вопрос, — парировал Иосиф Самуилович.

— Может хватит уже собачиться? — попросил их.

— Коля, им нравится ругаться, это их манера общения, — заметила Зинаида Ованесовна. — Так кто с детьми будет оставаться, пока ты на работе? И работа у тебя ненормированная, могут вызвать в любое время суток.

— С мальчиками будет сидеть Зоя, — удивил нас Вацек. — Я разговаривал с Корзуновым, он помог с квартирой. Так что теперь буду жить на Стромынке. А Зое дают в моей квартире комнату — на подселении. И она будет под моим присмотром, и мальчиками займется, пока детский сад не определим.

— А почему сейчас детсад не дали? — спросил я.

— Усыновить их вначале надо, без этого их оформить только в детский дом могут, а у меня ведь и жены официальной нет, — грустно сообщил Капуста.

— Вот люди! — Лева хлопнул ладонями по своим толстым бедрам. — Война идет, а бюрократия никуда не делась!

— Подожди, а как Серега Иванов Зою к тебе жить отпустил? — я сидел напротив Вацлава и видел, что после этого вопроса он помрачнел.

— С трудом, — вздохнул Вацек. — Но я просто разложил по полочкам все выгоды от такого сотрудничества. И Зоя будет не одна, и мне детей можно будет спокойно оставить с ней. Дело в том, что Сергей возвращается на фронт…

— Ой-вэй, добился таки⁈ — дядя Ёся вскочил, зачем-то добежал до окна, на секунду амер и вернулся к столу. — А как же зрение? — спросил он. — Восстановилось?

— Нет, один глаз по-прежнему плохо видит, но он как-то убедил комиссию, и думаю, это было не трудно, — Вацлав похлопал себя по протезу, — меня вот тоже без ног в уголовный розыск взяли. Мы завтра хотим устроить небольшое новоселье, — он улыбнулся, одними губами, глаза по-прежнему были грустными. — Придете? Заодно Зоиного мужа проводим на фронт.

— Обязательно придем, — я положил руку ему на плечо. — И Вацлав, ты сам не забывай, что у тебя есть друзья.

— Я помню, — лаконично, как, впрочем, и всегда, ответил Вацек.

Он встал, попрощался, Лева тоже поднялся, но выйти они не успели. Дверь открылась и мне на минуту показалось, что в комнату ввалился цыганский табор: темноволосые парни занесли корзины, глиняные кувшины, оплетенные лозой, какие-то тюки. Между собой они разговаривали резко, эмоционально, четко произнося гласные и взрываясь на гортанных согласных.

За их спинами в дверях маячил комендант.

— Василий Егорович, имею сказать, что мстительность — плохая черта характера, чтобы тебе самому в старости иметь таких соседей за стенкой коммунальной квартиры! — выпалил возмущенный дядя Ёся. — Мы имели возможность спать в этой комнате, и ты устроил нам то, что теперь возможности для хорошего сна мы не будем иметь?

А я в этот день уже ничему не удивлялся. Посмотрел на старшего из вновь прибывших — крепкого, кряжистого мужчину с черной шевелюрой, тронутой на висках сединой, и меланхолично подумал: «Возвращение Будулая я сегодня не планировал»…