Сын помещика 14 (СИ) - Семин Никита - Страница 29

— Что случилось? На тебе лица нет. Неужели в полиции что-то пошло не так?

— Нет, в полиции проблем не было. Написал новую бумагу о том, что претензий к Милашину у нас больше нет. Ее приняли без возражений.

— И от чего тогда у тебя такой вид?

Я не хотел пугать её раньше времени, но и врать не умел. Пока раздевался, коротко рассказал про сосульку. Про то, как поскользнулся на ровном месте и как лёд рухнул в шаге от моей головы.

Настя побледнела. Она шагнула ко мне, взяла за руку и сжала так, будто проверяла, что я настоящий, живой.

— Господи, Роман…

— Со мной всё в порядке. Господь уберёг, — сказал я, и впервые за последние полчаса мне стало немного легче. — С крыши просто упало. Зима.

— Зима, — повторила она недоверчиво, но спорить не стала.

В гостиную я вошёл уже почти спокойным. Александра стояла у стола и разбирала свертки, которые они накупили с Настей. При виде меня она, как всегда, кивнула сдержанно, но взгляд у неё был цепкий — тоже заметила, что я не в себе.

И тут из кресла у окна поднялся Мусоргский. Я не сразу его заметил: он сидел тихо, будто свой человек, и успел, судя по всему, пообщаться с дамами до моего прихода. А Настя не сказала о госте из-за моего вида — отвлеклась на историю с сосулькой, вот похоже все остальное и вылетело у нее из головы.

— Роман Сергеевич! — тем временем Мусоргский шагнул ко мне и протянул руку. — Наконец-то! А я уж думал, вы до вечера пропадёте.

— Добрый день, Модест Петрович. Простите, что заставил ждать. Дела были.

— Понимаю, но сейчас-то вы свободны? Уж извините, что без предупреждения. Анастасия Петровна была так любезна, что составила мне компанию. Однако я к вам не просто так.

Он отступил на шаг, оглядел меня с ног до головы, как оглядывают человека, которому сейчас предстоит сообщить что-то важное, и улыбнулся широко, по-детски открыто.

— Я к вам с приглашением. Милий Алексеевич Балакирев собирает у себя на Рождество небольшое общество. Своих, по духу. И он очень, очень хочет с вами познакомиться.

— Балакирев? — переспросил я, хотя фамилию, разумеется, знал, ведь Венявский уже предупреждал меня о нем.

Похоже, предостережение Генрика начинает сбываться. И дальнейшие слова Мусоргского лишь подтвердили это:

— Он самый. Я, признаться, изрядно расписал вас перед ним. И про ваши песни, и про то, как вы держались в Михайловском, и про ваш талант. Милий Алексеевич загорелся. Говорит, такие люди нынче на вес золота.

Его слова вопреки ожиданиям Модеста вызвали у меня дискомфорт и желание поскорее попрощаться с настырным композитором. Не раз ведь уже ему говорил, что музыка для меня — второстепенное дело. А он не унимается. Еще и Балакирев какой-то… У которого непонятные разногласия с Рубенштейном, и встревать в их распри мне совершенно не хочется! Вон, я до сих пор гадаю — Антон Григорьевич хотел поменять аранжировку к выступлению перед императором из злого умысла, или действительно пытался помочь так, как видит.

— Благодарю за честь, — ответил я парню осторожно. — Но я собирался провести праздник в кругу семьи. Рождество всё-таки.

— И прекрасно! — Мусоргский даже всплеснул руками. — Поэтому я и говорю: приезжайте со своими дамами. Анастасия, Александра — все. И Анну берите! У Милия Алексеевича дом большой, всем места хватит. Свои люди, по-домашнему. Не приём, а вечер.

Он переводил взгляд с меня на Настю, и я видел, что ей эта затея не кажется дурной. Александра стояла у стола, опустив глаза, и никак не показывала своего мнения.

— Модест Петрович, — начал я мягко, — право, неудобно. Я человек не столичный, к большим собраниям не привык. И дамы мои устали. Домашний вечер нам спокойнее.

Мусоргский нахмурился, но только на мгновение. Потом подошёл ближе и взял меня за локоть.

— А я не приму отказа, — сказал он весело, но с ноткой, в которой слышалось упрямство. — Не для того я вас полчаса дожидался, Роман Сергеевич. Милий Алексеевич мне не простит, если я вернусь без вас.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он уже отпустил мой локоть и попятился к двери.

— Всё, решено! — объявил он. — Жду вас с вашими дамами. И смотрите, я обижусь. Ей-богу, обижусь!

— Модест Петрович, дайте хоть подумать…

— Думать вредно! — крикнул он уже из прихожей. — На Рождество не думают, а едут к друзьям!

Хлопнула дверь. Я остался стоять посреди гостиной, не зная, смеяться мне или злиться.

— Убежал, — сказал я растерянно.

Настя улыбнулась, прикрыв рот ладонью.

— А по-моему, он славный. И настойчивый.

— Настойчивость его не знает границ, — буркнул я недовольно.

Прошёл к окну. Мусоргский уже выскочил на улицу и, запахивая пальто, зашагал прочь, едва не поскользнувшись на льду. Он шёл быстро, размахивая руками, и издалека казался человеком, которому не терпится жить.

— М-да… — протянул я задумчиво. — Огорчится Модест Петрович, когда мы не придет.

— А может… — робко начала Настя, — все же сходим?

— Ты этого хочешь? — удивленно повернулся я к любимой.

— Раз Модест Петрович так просил, — сказала она тихо, — нехорошо отказываться.

Но я понял, что дело не в Мусоргском, а в желании Насти выйти в свет. Вон как она поглядывала на свое новое платье, которое не смогла «выгулять» у Елены Павловны в салоне. Я посмотрел на Александру. Та молчала, и в ее глазах не было возражений. Все-таки провести вечер среди музыкантов и композиторов это не то же самое, что выйти в свет во дворце у тети императора. И я… сдался.

— Хорошо. Только еще надо у Анны спросить — согласна ли она пойти с нами? Мы же ей обещали этот день провести вместе.

Аня пришла вечером. Она явилась, когда в доме уже зажгли лампы, и гостиная пахла хвоей сильнее обычного. Раскрасневшаяся с мороза, в меховой накидке, с которой не сбили снег, девушка вошла шумно, как входят к своим, и сразу наполнила дом движением.

— Чуть не опоздала, — сказала она, целуя сестру в щёку. — Извозчик ехал так, будто вёз покойника, а не живую женщину.

Настя отстранилась первая. Улыбнулась радостно:

— Ты к ночной службе успела, а это главное. Сейчас все вместе пойдем.

Раздеваться Аня не стала, оставшись нас ждать на пороге. Настя с Александрой и Софьей уже успели обуться и сейчас спешно накидывали пальто. Я тоже одевался, хотя и не так охотно, как девушки. Что естественно было замечено:

— Ты чего такой кислый? Праздник же!

— Завтра праздник, — уточнил я.

— Нет, — возразила Настя, — Рождество со службы начинается. Неужто ты не хочешь идти?

— Устал просто, а там стоять… — отделался я отговоркой.

Признаться честно, в мыслях я хотел остаться дома. Но я понимал, что ломать традиции и устои нынешнего времени нельзя, а потому смирился с предстоящим походом.

На улице было морозно и темно. Снег скрипел под ногами, изо рта шёл пар, над крышами стояла такая звонкая тишина, что каждый звук разносился далеко. Тихон уже ждал нас в карете. Пришлось потесниться, Софью взяли на руки, а Насте и вовсе пришлось умоститься мне на колени, но пусть с трудом, внутрь мы вошли все. И до церкви долетели быстро, а вот перед ней Тихону пришлось затормозить. Здесь уже собралась толпа людей, и подъехать вплотную не представлялось возможности. Дальше только пешком.

У церкви уже собрался народ. Люди стояли у паперти, крестились, кланялись, шли внутрь, и пар от их дыхания поднимался над головами сплошным облаком. В дверях возникла небольшая давка, и я придержал девушек, чтобы в этой сутолоке им не отдавили ноги или случайно не ткнули локтем в бок.

Внутри было тепло и тесно. Пахло воском, ладаном и мокрой овчиной. Служба ещё не началась, но народ уже гудел тихо, как улей перед первым снегом. Сёстры встали рядом, и я оказался между ними, чувствуя, как с двух сторон прижимаются тёплые плечи.

Настя перекрестилась и шепнула, не глядя на меня:

— Ты сегодня какой-то задумчивый. Помолись. Легче станет.

Я кивнул. Поднял глаза к иконостасу, где уже загорались свечи, и впервые за все время пребывания в этом теле и мире искренне поблагодарил Всевышнего, что он отвел от меня беду. И на душе реально стало легче. Может, зря я так предвзято отношусь к церкви? Надо об этом обязательно подумать. К тому же времени на это у меня — целая ночь.