Системный Кузнец XVIII (СИ) - Шимуро Павел - Страница 13

На улице мы остановились решить, с кого начинать. Имена старшин Торн запомнил почти все: Крепин за работой любил перечислять, кто в Совете сидит и кто с кем не здоровается. С дворами было хуже. Про старшину ножовщиков Торн помнил только, что двор у него в боковом проходе за медной лавкой и над воротами висит старая вывеска с ножом. Проходов за медными лавками оказалось три. Во втором мальчишка с корзиной угля ткнул пальцем в ворота, над которыми висела вывеска с выцветшим ножом. Первого мастера, старшину ножовщиков, я смутно помнил по Двору Проб: он сидел среди старшин, подальше от Ланцо, и тогда я почти на него не смотрел. За стол Совета он садился наравне с остальными, и его голос стоил столько же, сколько голос Тобиаса или Ильзы. Мужчина возился у порога с ремнём передника. На приветствие ответил охотно, даже сам указал на лавку, а услышав имя Виго, вздохнул и велел мальчишке из глубины двора принести воды.

Разговор начался хорошо. Мастер помнил Виго ещё с тех времён, когда тот только получил свой двор, и рассказал, как однажды спорил с ним из-за воротной полосы. Я выслушал, достал выписку, объяснил, откуда взялись две даты смерти. Он слушал внимательно, иногда покачивая головой; на словах о телеге у запертой Избы потёр щёку и тихо выругался. Лист он взял обеими руками, осторожно, чтобы закопчёнными пальцами не задеть написанное.

— Жаль Виго, — сказал он, возвращая бумагу. — Всё жаловался, что хорошее железо дорожает, а цену на работу поднимать совестно. Я ему говорил, совесть твоя нам всем боком выходит. Закажет человек у него, потом к нам придёт и дивится, отчего дороже. Такой уж был. Как решил, так и держался.

Я спросил, поддержит ли он моё требование на Совете: прежде чем решать судьбу клейма, прочитать обе записи и выяснить, почему одна появилась раньше настоящей смерти. Мастер опустил руки на колени. Из двора принесли воду, и он долго поправлял кружку на неровной доске лавки, хотя та стояла вполне прочно. Я подождал, полагая, что он подбирает слова для согласия.

— Я при Ланцо двадцать лет стою, юный мастер, — произнёс он наконец. — Ты своё дело на стол положишь и уйдёшь, а я тут останусь. У меня на той седмице железо с цехового склада получать, и какое мне выдадут, доброе или с раковинами, решает его кладовщик. Осенью учеников по книге сверять станут, и сколько у меня лишних рук у мехов, тоже в его книге писано. И так каждый год, покуда руки держат. Ты уж не обессудь.

— Я не прошу вас ругаться с Ланцо, — сказал я. — Только сказать при всех, что книги надо сверить. Здесь печать Избы, за ней стоит книга. Если запись верная, её всё равно придётся признать, так пусть признают сразу.

Он посмотрел на выписку, которую я ещё держал перед собой, потом перевёл взгляд к воротам. По улице как раз проходил человек с пустыми корзинами; мастер проследил за ним до поворота и только после этого ответил, что на собрании выслушает всё, что положат перед старшинами. Отказа я так и не услышал, и от этого стало совсем паршиво. Скажи он «нет», я бы вычеркнул его и пошёл дальше. А так он оставлял себе оба пути: завтра за столом посмотрит, куда клонится Совет, и поднимет руку вместе с большинством. И сделать с этим я ничего не мог. Повторять просьбу я не стал. Убрал лист, поднялся с лавки, и хозяин проводил нас до самой улицы, пожелав мне доброго исхода дела. Пожелал он это тихо, почти возле моего уха.

Клеща мы нашли быстрее. Торн помнил, что старшина медников держит двор там, где медники выставляют котлы прямо на улицу, а там первый же подмастерье показал на его ворота. По дороге я всё ещё пытался объяснить себе первый разговор возрастом мастера. Человек прожил в Ряду большую часть жизни, привык к порядку, за один приход чужака такого не изменишь. С Клещом, думал я, будет проще. Именно он на пробе проверил мою дюжину дверных петель, переставляя половины на раме, и объявил честную оценку, когда Ланцо уже приготовился говорить об условиях моего стояния. Я хорошо запомнил его руки: два пальца правой навсегда согнулись, зато вещь он держал уверенно и точно.

Клещ принял нас стоя у верстака. Под его ладонью лежала медная крышка, край которой он только что проверял на посадку. Он отложил её, прочитал сначала выписку, затем передачу клейма и вернулся к первой бумаге. Я успел обрадоваться этой основательности. Человек в самом деле разбирался: палец его несколько раз переходил от строки о явке к строке с часом смерти, который записал Алекс, и обратно.

— Здесь всё сходится, — сказал он своим сухим голосом и положил бумаги на свободный угол верстака. — Виго явился живым. Писарь видел его. Передачу успели записать до кончины. Правда. И что с того?

Сказал он это тем же ровным тоном, каким на пробе объявлял, что ось идёт плотно. Так говорят о вещи, которая уже лежит на верстаке и никуда не денется. Меня это «и что с того» насторожило. Выходило, что правду он признаёт, а дальше у неё начиналась цена, и цену эту он уже как будто для себя посчитал.

Я изложил просьбу ещё раз, теперь подробнее. Клещ слушал, проводя большим пальцем по краю крышки. Когда я закончил, он заговорил, так и не подняв головы.

— А про тех двоих, что первое свидетельство подписали, ты подумал? Сверит Совет книги, выйдет, что они покойником признали человека, который ещё дышал. За такое спрашивают как за ложь под клеймом. И спросит с них Совет. Клеймо снимать станут, людей судить. Двух мастеров Ряда. И руку за это мне поднимать.

— Иначе не получится, — ответил я. — Пока прежняя запись стоит, Ланцо будет объявлять передачу недействительной на каждом собрании, какое ему понадобится. И кто-то ведь должен объяснить, чьё тело они опознавали, пока живой Виго лежал за Моррой у Берты и ел хлеб с ложки.

Клещ опустил крышку на её место и слегка повернул. Медь скользнула с тихим скрипом, зацепилась, и он тут же отметил ногтем участок возле края. Я ждал. Мастер, кажется, совсем ушёл в свою работу, но затем поднял глаза и сказал, что заранее обещать мне голос не станет.

Я не стал отвечать сразу. Упрашивать было бесполезно, это я уже понял по первому мастеру. Давить тоже: Клещ кажется был из тех, кто от нажима только крепче упирается. Оставалось поймать его на его же слове. Зимой он сам отказался ставить подпись под смертью Виго. Значит, где-то внутри у него эта черта уже проведена.

— Зимой вы отказались подписывать такую бумагу, — сказал я спокойно и положил ладонь на выписку. Об этом в Ряду говорили открыто, я слышал ещё в дни поисков Виго. — Сейчас есть человек, который видел его живым после указанной даты. Можно спросить писаря, можно открыть книгу.

— Зимой спросили, видел ли я покойника. Я покойника не видел, лист вернул чистым, — ответил Клещ, глядя на меня прямо. — Теперь ты зовёшь меня рассудить чужие подписи. Бумаги я на собрании прочту. До собрания обещаний у меня для тебя нет.

Я забрал листы с верстака. Клещ успел накрыть их чистой дощечкой, чтобы на бумагу не летела металлическая пыль, и мне отчего-то особенно запомнилась эта забота. В моих петлях он разобрался так же аккуратно. В выписке тоже. Бумагу он поберёг, а вот за то, что в ней написано, вставать не собирался. На Клеща я досадовал, хотя обижаться было не на что. Он прямо сказал, что думает, и пообещал ровно то, что собирался сделать: прочесть бумаги на собрании. Честный человек, который честно решил остаться в стороне. С таким даже поспорить не о чем, и от этого было ещё досаднее. На улице я ещё раз посмотрел на печать Аврелия, словно за время разговора с ней могло что-нибудь случиться, и спрятал документы.

У следующего двора нам вообще предложили поговорить через ворота. В щели появилась часть лица, затем я услышал, что хозяин занят. Я назвал дело, показал край выписки, подождал. Человек за створкой спросил, кто направил меня к нему, и Торн ответил, что дорогу подсказал сам. Щель стала уже. Пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать последние слова.

— Ланцо помнит всех, кто к тебе ходил, — произнёс мастер. — И кто с тобой у ворот стоял, ему к вечеру тоже расскажут. Тебе что, ты, может, завтра со своим клеймом в другой город уедешь. А мне тут жить. Ступайте. Ничего я вам не скажу, и на Совете тоже.