Призрак Сталинграда 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль - Страница 13

— Мотоцикл гудит, — сказала Алия. — Слышишь теперь?

— Ну и слух у тебя. — Гришка прислушался. — Ничего не слы… Стоп! Слышу, ага…

Издалека, с западного конца дороги, и вправду накатывал мотоциклетный треск. Потом в темноте показался огонёк. Жёлтая щель приглушенной колпаком фары ползла в их сторону.

— Один едет, — сообщил Гришка и взялся за винтовку.

Он пристроил цевьё на нижний срез проёма. В оптике было черно, и с такой дистанции, метров семьдесят до дороги, Гришка приготовился бить с открытого прицела.

— Ты что удумал? — зашипела Алия. — Мы же себя выдадим!

— Ну погляди, — размышлял, не отрывая щеки от приклада. — Мы вслепую ходим. Ни карты, ни понятия, где брешь немецкой линии — куда нам дальше? А этот едет ночью, по делу, видать, важному. Снимем — поглядим документы. Может, карта при нём. Может, схема постов. Нам сейчас любая бумажка пригодится. Думаешь, мне не страшно…

Он хотел сказать — за тебя, ведь я теперь чувствую, что за тебя почему-то отвечаю. Но фразу не договорил, скомкал.

— Гриша…

Алия посмотрела на него так, что он смог снова заговорить.

— Идти ведь надо. И выход, вон через тот проулок, я ещё засветло приглядел. Стрельнём, обшарим и уйдём.

Он старался не смотреть на неё.

Ну и потом, — он усмехнулся уже в приклад, — не могу я глядеть, как они тут раскатывают, будто у себя дома. Тут бы и Алексей согласился, хотя он осторожный. Руки же так и чешутся…

Алия помолчала. Огонёк полз всё ближе, и треск мотора уже отдавался в самом подвале.

— Ладно, — выдохнула она и вскинула свою винтовку. — Стреляем и сразу уходим. Сразу, Гриша.

— Угу… Всё будет красиво, ты не волнуйся, девочка.

— Я тебе не девочка. Я ефрейтор.

— Ух, какой грозный ефрейтор. — Гришка улыбался, ведя стволом за огоньком. — Значит так. Я бью водителя. Ты — любого из оставшихся. А дальше добиваем, кто останется. Ну… начинаем… товарищ ефрейтор.

Мотоцикл выкатился на прямой участок, и в жидком отсвете фары стали видны силуэты. Фрицев оказалось трое. Водитель, второй за его спиной и третий, скорчившийся в коляске.

— Готова? — шепнул Гришка.

— Всегда готова, — ответила Алия и медленно выбрала свободный ход спускового крючка, притапливая его пальцем.

Выстрел расколол ночную тишину.

Водитель дёрнулся, мотоцикл вильнул, но не упал и не встал, а взревел и поддал газу. Тут же грохнул второй выстрел, и тот, что сидел за водителем, свалился с седла.

— Бей водителя! — крикнул Гришка. — Уходит, сволочь!

Он еще раз спешно прицелился, дёрнул спуск, и пуля ушла в ночь. Фара погасла. Мотоцикл слился с темнотой, остался один удаляющийся рёв. Гришка и Алия выстрелили ещё раз, ещё, уже наугад, по звуку.

— Чёрт. Ушёл.

— Одного я сняла, — сказала Алия. — А ты почему водителя не свалил? Сам же сказал, водитель твой.

— Да попал я в него! Клянусь, попал, я ж видел, как его качнуло. Живучий, гад. А третий в коляске сидел весь вот так, пригнувшись, его не достать было. А этот сразу фару погасил, успел…

— Всё. Уходим, — подытожила Алия. — Нашумели мы тут.

Они закинули за плечи вещмешки, подхватили винтовки и нырнули в пролом, выходящий на противоположную от дороги сторону.

Когда началась стрельба, Вилли вжался в коляску и будто бы вправду перестал дышать.

Первая пуля попала в водителя, он это почуял по тому, как мотнуло руль. А вторая ударила прямо над ним, и Курт, недавно гоготавший над нелепым встречным, сразу свалился с седла с пробитой головой, а Вилли забрызгало кровью.

Унтер-офицер не сплоховал: дал полный газ, погасил фару и гнал, пригнувшись к рулю, ещё с полкилометра, пока стрельба не отстала. Потом свернул за остов сгоревшего грузовика и встал.

— Почему стоим⁈ — Вилли так и трясло, даже язык шевелился с трудом, а всё равно слова так и сыпались. — Езжайте! Они догонят! Я же говорил, русские вернутся, я предупреждал…

— Молчать, — просипел унтер.

Он сполз с седла, держась за руль, и распрямился с большим трудом. И тут Вилли увидел. На правой стороне груди, у самого плеча, шинель его намокала чёрным.

— Я ранен, — сказал унтер сквозь зубы. — Кажется, навылет. Тут рядом опорный пункт, я покажу дорогу. Садись за руль. Довезёшь.

— Я знаю дорогу, — пробормотал Вилли. — Я же говорил вам. Я водитель. Я узнаю эти места. Довезу, клянусь…

— Вот и славно. За руль. И без глупостей.

Даже в темноте было видно, как унтер быстро бледнеет. Вилли выбрался из коляски, и унтер попытался перелезть туда сам, занёс ногу через борт и не смог, повис, цепляясь за край.

— Что стоишь? — прохрипел он. — Помоги.

— Сначала развяжите мне руки. — Вилли протянул ему связанные кисти. — Как я поведу со связанными руками?

— Проклятье…

Унтер достал из нагрудного кармана куртки складной нож, раскрыл его, помогая себе зубами, и полоснул по верёвке. Каждое движение отдавалось у него в ране, и он шипел, но резал.

Верёвка, наконец, спала. Вилли с наслаждением растёр запястья и вдохнул полной грудью, впервые за все эти дни.

— Аптечка под сиденьем, — сказал унтер. — Перевяжешь. Не стой.

Вилли не двинулся с места.

— Кровь идёт… — Унтер закинул автомат в коляску, но сам при этом осел на землю. Голос его стал тише. — Не тяни. Кажется, я встать… встать без тебя не смогу.

— Не можете встать? — Вилли обернулся и поглядел на него. — Правда не можете?

— Я похож на вруна? Давай скорей.

— Если вы не можете встать, значит… не сможете и идти. Так?

— Что за вопросы, паршивец…

Вилли вскочил за руль и, выжав сцепление, переключил передачу. Дал газу. Мотоцикл дёрнулся, чуть не заглох, но выровнялся и стал набирать ход, подпрыгивая на камнях и колдобинах.

— Куда⁈ — захлебнулся сзади унтер. — Стой! Помоги! Я истеку!.. Дезертир! Дезерти-ир!..

Крик утонул в треске мотора и в свисте ветра в ушах. Вилли гнал в ночь, и по щекам его хлестал холодный воздух, а он подставлял лицо ветру и не оглядывался.

Автомат унтера лежал теперь в пустой коляске.

Оберштабсарцт Теодор Виммер закончил рабочий день как всегда поздно.

Он сидел в своей комнатушке в жилом бараке для медицинских работников, при тусклой лампочке, и перебирал старые фотографии. Он возил их с собой всю войну, вложив между страниц медицинского справочника.

Вот они с Мартой. Совсем молодые. Меран, тринадцатый год, терраса над виноградниками, у Марты белый зонтик, и оба смеются чему-то, чего уже никто никогда не вспомнит.

Виммер поймал себя на том, что улыбается.

Следующая фотография. Младенец в кружевном свёртке на руках у сиделки в длинном, похожем на монашеский, балахоне с красным крестом на груди. Вилли, трёх дней от роду.

Марты на этой фотографии не было.

Марта умерла утром того дня. Роды шли двое суток, и он, врач, хирург, стоял за дверью, потому что коллеги не пустили его внутрь, и слушал, и ничем не мог помочь. Марта умерла, а Вилли остался. И все двадцать два года, глядя на сына, Виммер помнил это событие.

За окном простучал и смолк мотоциклетный мотор. Виммер не придал этому значения, ночью к госпиталю вечно кто-нибудь подъезжал. Но через минуту в его дверь постучали.

— Кого там принесло? — проворчал Виммер и накрыл фотографии свежим номером армейской газеты.

Газета лежала тут же, на столе. На второй полосе была заметка о работе его госпиталя и небольшая фотография: Виммер в кителе стоял перед группой медиков. Заголовок сообщал о военных врачах, которые возвращают раненых солдат в строй.

Эльза Крамер, сестра-хозяйка, ещё утром вырезала заметку из второго экземпляра и приколола на стене в холле госпиталя.

Врач, резким, нервным движением поднявшись, щёлкнул шпингалетом и распахнул дверь. И оцепенел.

На пороге стоял его сын.

— Вилли… — Голос у Виммера дрогнул. — Живой…

Он втащил сына внутрь, сам захлопнул дверь, задвинул шпингалет. Схватил за плечи, развернул к свету и оглядел — серьёзно и зорко, как осматривал раненых.