Призрак Сталинграда 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль - Страница 12

Желтый луч полз ему навстречу, и тарахтел приближающийся мотор. Мотоцикл. У Вилли подкосились ноги, но он устоял. Свои… Он выскочил на середину дороги, замахал связанными руками над головой и закричал, срывая голос:

— Стойте! Стойте!

Мотоцикл встал метрах в десяти. Солдат было двое, водитель и второй, в коляске, который уже разворачивал в сторону Вилли пулемёт на вертлюге.

— Руки вверх!

— Я свой! — закричал Вилли, задыхаясь. — Свой! Не стреляйте!

— Руки вверх, я сказал!

— Не могу! — Вилли протянул перед собой связанные кисти. — Связан! Я связан, видите⁈

Из-за руля мотоцикла слез унтер-офицер и двинулся к Вилли, держа автомат наготове. Пулемётчик в коляске тоже не сводил с него ствола. Унтер оглядел странную фигуру в драном русском полушубке: связанные руки, грязные колени, заросшее щетиной лицо.

— Кто такой?

— Свой! Рядовой Вильгельм Виммер! Водитель, первая малая автоколонна четыреста пятьдесят первая, корпусные части пятьдесят первого армейского корпуса! Я…

Договорить ему не дали. Унтер шагнул ближе и коротко ткнул прикладом в живот. Вилли подломился и опустился на колени.

— Не вставай. Руки покажи.

Вилли чуть не рассмеялся от бессилия.

— Они у меня и так связаны!

— Обыщи, Курт, — унтер отступил на несколько шагов, выставив ствол своего автомата, а с мотоцикла слез пулеметчик.

Он был помоложе и резво подскочил к задержанному, рывком распахнул на нём полушубок. И присвистнул.

Под полушубком обнаружилась немецкая полевая форма — грязная, мятая, провонявшая сыростью подземелья, но несомненно своя.

— Герр унтер-офицер, посмотрите. Похоже, он действительно немец.

— Возможно, — унтер-офицер внимательнее осмотрел форму, затем перевёл взгляд на связанные запястья. — Почему связан? Документы где?

— Русские забрали. Я был у них в плену. Я сбежал… Скорее развяжите, они могут в любой момент прийти за мной. Прошу…

— В плену, — повторил унтер-офицер с сомнением. — Русские позиции далеко. Почему после побега вы не пошли прямо к немецкой линии? Здесь тыл.

— Я просто шел к своим. Не знаю куда. И я не был на территории русских, меня захватили и держали здесь, в одном из домов. Под полом, в яме.

— Кто держал? Диверсанты?

— Нет… Русская старуха.

— Где именно?

— Я… я не знаю… Меня привели со завязанными глазами, а когда я вырвался, я просто бежал, не разбирая дороги, я не помню… Но та старуха, она точно где-то рядом, она работает на русских. Она…

Курт не выдержал и фыркнул.

— Старуха?

Он посмотрел на унтер-офицера, хрюкнул, потом не выдержал и в голос рассмеялся.

— Вы слышали, герр унтер-офицер? Русская бабка захватила в плен доблестного солдата вермахта.

— Не вижу здесь ничего смешного, — сухо ответил унтер-офицер, и пулеметчик осекся. — Если он врёт, это скоро выяснится.

— Но старуха… — оправдывался пулеметчик. — Это же бред…

Унтер грозно смотрел на Вилли.

— Я соглашусь: история со старухой звучит неправдоподобно, — холодно сказал унтер-офицер. — Придумал бы что-нибудь убедительнее. Скорее всего, ты — дезертир. Прятался у местных, пока твои товарищи были на передовой, а потом сам себя связал, чтобы выдать за беглого пленного. Голод выгнал тебя из укрытия. Так?

— Нет! — Вилли было рванулся с колен, и ствол автомата качнулся в его сторону. — Послушайте! Я Вильгельм Виммер, водитель! Мой отец — оберштабсарцт Виммер, начальник госпиталя в Гумраке. Свяжитесь с ним. Он подтвердит мои слова!

Унтер-офицер некоторое время молча смотрел на него.

— Проверят, — наконец, сказал он. — В комендатуре установят, кто ты такой. Курт, посадите его в коляску.

— Может, развязать?

— Не нужно. Доставим в таком виде. Я все же склонен считать его дезертиром или… или диверсантом.

Вилли затолкали в коляску. Курт уселся позади водителя. Мотоцикл развернулся и, затарахтев мотором, ушёл в ночь.

Ветер резал лицо, и Вилли, скорчившись в коляске со связанными руками, хватал его ртом, словно после долгих недель под землёй никак не мог надышаться.

Он выбрался. Пусть пока его не развязали, пусть эти двое приняли его за дезертира — всё это уже не имело значения. Вокруг были свои: немецкий мотоцикл тарахтел по дороге, впереди ждала комендатура. Страшный погреб остался позади вместе с ненавистным холодом и темнотой, вместе со старухиными проклятиями.

В комендатуре разберутся. Свяжутся с отцом, в конце концов, и тот все подтвердит.

Но при мысли об отце накатившая и всё промерзшее нутро заполнившая радость вдруг дала трещину. Вилли вспомнил то, о чём за недели в погребе почти перестал думать. Русский солдат, который его связал, сказал ему всего одну фразу. Теперь он вспомнил это ярко, будто под огромным лучом света: как тот, закончив с узлами, посмотрел Вилли в глаза и медленно, подбирая немецкие слова, произнёс:

— Пока твой отец держит слово, живёшь и ты.

Проклятье! В комендатуре его начнут расспрашивать: как попал в плен, кто держал, почему не убили. И Вилли придётся отвечать. Назовёт он ещё раз своё имя. Назовёт отца. Оберштабсарцт Виммер. И тогда вопросы зададут уже ему.

Какое слово вы дали русским, герр оберштабсарцт? Что они получили за то, чтобы ваш сын оставался жив?

Вилли смотрел на широкую дорогу и молчал. Вся радость от побега исчезла.

Дорога теперь выглядела знакомой. До комендатуры оставалось минут десять езды.

Нет. В комендатуру мне нельзя, подумал Вилли. Надо было с самого начала врать. Сказать, что его захватили русские, когда он вёз Мясника. Что потом удалось бежать, и несколько дней он прятался в развалинах, пробирался к своим, заблудился. Верёвки следовало снять ещё до того, как выходить на дорогу. Тогда всё можно было бы объяснить.

Но теперь поздно.

Этим двоим он уже рассказал про старуху, погреб и плен. Они слышали его собственными ушами и повторят всё дознавателю.

Вилли посмотрел на широкую спину унтер-офицера за рулём, потом осторожно скосил глаза на второго. Двое против одного, да ещё у самого Вилли руки связаны.

И впервые ему пришла мысль, от которой самому стало нехорошо: если бы этих двоих не стало, никто бы не знал, что он успел им рассказать. Нужно было всего лишь добраться до их оружия.

Он несколько секунд смотрел на темный узкий силуэт автомата за спиной солдата, прикидывая, сумеет ли дотянуться и сдернуть. Как он схватит его и….

Нет.

Вилли отвёл глаза. Даже ради отца он не смог бы вот так пристрелить двух своих, ничего ему не сделавших. Он вообще ещё ни разу не убивал человека и теперь с неприятной ясностью понял, что, пожалуй, не смог бы никогда никого убить. Но что-то ведь делать нужно? Не погибать же самому? И ещё отца опозорить и уволочь за собой…

Значит, придётся искать другой выход.

— Слышишь? — тихо проговорила Алия. — Гудит…

— Чего? — отозвался Гришка.

Они сидели в полуподвале разбитого дома, самого тёмного на всей улице, его узкие проёмы выбитых окон выходили на дорогу и могли послужить не хуже амбразур. Дорогу эту следовало перейти. За ней, по всем прикидкам, начинались кварталы, через которые можно было выбираться к своим, но соваться на открытое пространство, не осмотревшись, нельзя. Вот и залегли. Выжидали и слушали ночь.

Пробирались они тут после того, как немцы разъединили их снайперскую группу у самого лаза, и командир остался где-то по ту сторону погони. Тогда полночи они уходили, петляли, путали след, а когда оторвались, поняли, что и не знают, где находятся. К кочегарке выйти не удалось, карта осталась у командира, и теперь они двигались наугад. Днём отлёживались в развалинах, ночью шли. Север и юг Гришка держал в голове, Волга была на востоке, это знал и младенец. А вот где сегодня стояли немцы и где наши, не знал из них никто, здесь всё менялось от улицы к улице. Но пока что попадались лишь немецкие позиции. И попадались очень плотно, на ту сторону не перейти.