Ангелина. Проклятая сила (СИ) - Кальк Салма - Страница 2

Я снова стою где-то, но — это просто тропинка в зимнем лесу, совершенно понятная. Плохо протоптанная — наверное, не так много людей здесь прошли. Снег рыхлый, на ногах у меня не валенки, но какие-то совершенно неподходящие кожаные башмачки, они уже начерпали снега и ноги потихоньку начинают замерзать.

И кстати, на улице ночь. Снег искрится в лунном свете, и в этом же свете я вижу, как навстречу мне по тропинке идёт… кто-то. Это человек, я никогда в жизни его не встречала, но смотрит он на меня как-то нехорошо.

Вообще от того взгляда мне хочется сбежать, но бегать по снегу — та ещё задачка, и я понимаю, что не успею, что он быстрее и сильнее меня, и убежать не выйдет.

— Дура, — говорит мне приблизившийся человек, — возомнила себя наследницей, значит? Научилась пугать мелкую деревенскую нежить и решила, что прямо настоящий маг?

Из его протянутой ладони вырывается мертвенно-серое щупальце и устремляется ко мне, а я… что я?

Я внезапно делаю какой-то хитровыворотный жест и бью его. У меня неожиданно находятся похожие по виду щупальца — из обеих ладоней, из предплечий, и россыпь серых искр, и облако какого-то непроницаемого серого тумана, и всё это я обрушиваю на неизвестного.

Правда, его щупальца легко проходят мой туман и хватают меня — поперёк туловища и за горло, и куда-то тянут, и я теряю остатки разума и начинаю извиваться, биться и орать, совершенно пошло орать какую-то очевидную нецензурщину, а потом вдруг за моей спиной возникает кто-то ещё и говорит:

— А ну брось её, выискался родственничек, пошёл вон, — даже не слишком громко, и нападающий в самом деле бросает, и я валюсь в снег, а он хохочет и уходит, удаляется, и я слышу разве что скрип снега под ногами.

— Я вернусь, и посмотрю, чему ты научишь её. Учи хорошенько, понял? — доносится до меня, хоть и адресовано совсем не мне.

А меня поднимают из снега и бесцеремонно встряхивают.

— Idziemy, dziecko, — говорят мне.

И тут я наконец-то просыпаюсь и вижу свет, нормальный свет из окна.

Я пошевелилась — руки-ноги работают. Отлично. Слабости нет, а то я уже привыкла, что просто так с кровати не встанешь, нужно хорошенько держаться, и подниматься ме-е-едленно, чтобы голова не закружилась. Сейчас же я легко сначала села на кровати, а потом и встала, но тут же полезла под кровать — поискать какие-нибудь тапки. Возле кровати лежал домотканый половичок, но пол оказался холодным, и того половичка не хватало. И это при том, что ноги у меня не голые, а в шерстяных чулках.

Что ж, я угадала — под кроватью, у ножки аккуратно стояли кожаные башмачки. Натянуть, завязать шнурки и осмотреться.

Комната, в которой я очутилась, невелика. Стена с дверью, стена с окном — маленьким и полностью замёрзшим, просто стена и четвёртая стена — бок от большой печи, еле тёплый бок, видимо, давно не топили.

Если честно, я отродясь не жила в домах с печным отоплением. Детство в хрущёвке, потом по-разному бывало, под конец — просторная квартира в новостройке, но дачи и той в сознательном возрасте не было. Так что дай мне печь, дрова и огниво — и ничего я с ними не сделаю, умру от холода возле той печи. Видимо, придётся учиться.

Мне очень хотелось использовать шаблон попаданок и рассмотреть, что за тело мне досталось, но зеркала не было. Ни единого, и вообще обстановка какая-то скудная — бревенчатые стены, кровать, лавка и сундук. Заглянула в сундук — а сначала ещё едва крышку подняла, тяжёлая оказалась — и увидела там какую-то одежду, видимо, принадлежавшую этой самой Ангелине — а теперь, значит, мне. И по той одежде я не смогла с ходу понять, какое тут вообще время и что носят. Наполовину домоткань, наполовину фабричное. Крой простейший — длинные рубахи, юбки, кофточки в тон тем юбкам — вроде, такое носили в прошлом веке и называли «парочка», если совпадало по цвету с юбкой. Тут вроде совпадало. Нужно ли мне надеть что-то из этого? Или так сойдёт?

Ладно, выгляну за дверь и разберусь.

Дверь я еле-еле сдвинула. Толстая, тяжёлая, ни засова на той двери не было, ни крючка. И скрипит — на весь дом, не иначе. Выйти незаметно не удалось, сейчас на этот скрип все обитатели дома прибегут.

А обитатели есть — я слышала гул голосов даже сквозь закрытую дверь. И сейчас они меня услышат тоже.

— Ангелина Платоновна, голубушка ты наша, — с ближайшей к двери лавки подхватилась навстречу мне женщина лет так пятидесяти, полная, пышная, в тёмной парочке, с повязанным поверх передником, а на голове платок. — Неужели очнулась, слава матушке-богородице, — она истово закрестилась, кланяясь куда-то в угол, я глянула — точно, икона на полочке. — Давай-ка мы тебя оденем, холодно ж как, морозец-то завернул нынче!

Я и понять ничего не успела, а уж разглядеть — тем более, как снова оказалась в комнате, а добрая женщина уже вытащила из сундука юбку и к ней верх, и надела всё это на меня, я и опомниться не успела.

— До нужника пойдёшь — валенки надень, так не ходи!

Наверное, валенки где-то на входе? А где тот вход? Я бы и впрямь пошла по тому самому адресу, тело намекало, что самое время.

— Матрёна! — зовут снаружи. — Матрёшка, холера, ходь сюды! Матрёна Фоминична!

— Ой, наверное, Демьян вернулся, к настоятелю ходил, уговориться про отпевание. Чай, метель к завтрему уляжется, да похороним батюшку твоего, как положено-то, — вздыхает, вытирает побежавшие слёзы передником. — Ты, Ангелинушка, как замертво упала, так и не слышала ничего, а сюда ж не только друзья Платона Петровича приходили, а и Апрелковы заявились, будто звал их кто! Сам Кирила Евсеич припожаловал, ходил тут везде, носом своим громадным водил, только что под лавки не залез, и сказал, что дом-то этот он кому-то сдаст, уже, мол, договорился. А тебя, значит, к себе заберёт. Я только и заикнулась, что, мол, может Катерина Дмитриевна да Николай Павлович о тебе позаботятся, всё же Платона-то нашего Петровича наиблизшие друзья были, но он только, знаешь, зыркнул, клюкой своей по полу стукнул да и ответил, что нечего, и ты, мол, по матери Апрелкова, значит, и жить будешь в его доме, а не где-то там у ссыльнопоселенцев и государевых преступников, так и сказал. И взглядом своим страшным как глянет, я подумала, там на месте и упаду.

Значит, поняла я, у этой здешней Ангелины отец умер, а мать из каких-то Апрелковых, и раз этой матери здесь не представлено, то не удивлюсь, если и её уже на свете нет, и похоже, здешняя Ангелина с недавних пор круглая сирота. Но маленькая ж ещё, сколько ей лет-то? Надо как-то извернуться и узнать.

Тем временем Матрёна пошла говорить с каким-то Демьяном, а я за ней. Демьян оказался крепким мужиком в тулупе и меховой шапке, и в здоровенных валенках. Стоял на пороге, за ним кажется, сени — если тут холодная зима на дворе, то сени ни разу не лишние. Валенки все в снегу, потому, наверное, и стоит на пороге, чтобы тот снег в дом не тащить.

— Неужто очухалась малая? — спросил он, буравя меня своими чёрными глазами. — Это хорошо, скажу Кириле Евсеичу, что жива да сама на ногах стоит. Батюшка велел сказать, что завтра поутру отпеваем, ветер к ночи уляжется, мороз ударит, конечно, но куда ж без этого?

В большой комнате, куда выходила другим боком печь из спальни Ангелины, я увидела стол, несколько шкафов с книгами — ну хоть то ладно, что книги тут есть, а то я уже приуныла — если половики домотканые, отопление печное, а туалет на улице, то всё остальное может быть каким угодно плохим. И ещё две двери.

Одна нараспашку, оттуда пахнет едой и накатывают тёплые волны. Ещё одна печь, не иначе, и определённо топится. Вторая закрыта.Матрёна прогоняет Демьяна, мол, нечего, пускай завтра приходит, ещё раз велит мне не ходить на двор раздетой и устремляется туда, где запахи еды и тепло.

Я же продолжаю осваиваться.

За запертой дверью оказалась ещё одна крохотная комнатка, там на кровати лежит мужчина — видимо, тот самый покойный отец Ангелины, а возле него человек в чёрном читает молитву. Вот так, значит.