(Не)банальная измена - Борн Амелия - Страница 3

Он встал. Прошел в спальню, и я услышала знакомый звук - шорох плечиков, щелчки замков на чемодане. Он собирал вещи, будто планировал уехать в командировку, но я уже знала - никакая это не рабочая поездка. Он от меня уходит…

Я не пошла за Киром. Сидела за столом с приборами на две персоны, и смотрела на незажженные свечи. В голове билась только одна мысль: «она его ждет». Эта женщина ждет его прямо сейчас, пока я сижу тут и пытаюсь понять, в какой момент мой муж перестал мне принадлежать.

Он вышел из спальни с чемоданом. Остановился в дверях гостиной, посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость.

- Прости, - сказал он. - Правда, прости.

Я не ответила. А через мгновение уже смотрела на дверь, за которой он скрылся, и слушала, как стихает звук его шагов на лестнице. А потом тишина накрыла меня целиком - плотная, удушливая, беспросветная. В ней не было и намека на какое-то подобие звука…

Он подал на развод через неделю. Я подписала документы, не читая. Мне было все равно.

С тех пор прошло полгода. Я научилась жить одна, научилась не плакать по ночам, научилась заполнять пустоту работой и усталостью. Научилась не думать о нем - или думать так, чтобы не было больно.

Но когда он приехал на мой загородный дом и сказал: «Выноси для нас с Элей ребенка», - я поняла, что ничего не прошло.

Ничего не забылось.

И самое страшное - я все еще любила его. Любила того, прежнего Кирилла, который остался там, в прошлой жизни, за полгода до этого вечера.

Что же мне делать сейчас? Как сражаться с тем, что он вновь во мне разбудил?

Наши дни

Следующим утром я позвонила папе.

Это было первое, что пришло в голову, когда я открыла глаза и поняла: вчерашний вечер мне не приснился. Кирилл действительно сидел на моей кухне, действительно смотрел мне в глаза и действительно предлагал стать суррогатной матерью для своей новой женщины. За деньги.

Меня передернуло, стоило только мысленно воспроизвести эту сцену.

Папа взял трубку после второго гудка. Голос у него был бодрый, чуть удивленный - я редко звонила по утрам, обычно мы созванивались вечерами, когда рабочий день оставался позади.

- Машуль, что-то случилось? - тут же встревожился он.

И я попросила, не откладывая в долгий ящик:

- Пап, давай встретимся. Сегодня, если сможешь. Это не телефонный разговор.

Он не стал расспрашивать, просто назвал время и место - наше любимое кафе в центре, то самое, куда мы ходили еще с мамой. После ее смерти это место стало нашим с папой убежищем. Мы приходили туда, когда нужно было поговорить о чем-то важном или просто помолчать вместе.

Я приехала первой. Заняла столик у окна, заказала себе зеленый чай и папе его любимый капучино с корицей. Бариста помнил наш заказ - мы появлялись здесь раз в месяц стабильно, и эта предсказуемость сейчас казалась спасительной.

Папа вошел, и я сразу заметила, что он волнуется, хоть и старается не показывать этого. Но я слишком хорошо знала его лицо - морщинка между бровей стала глубже, чем обычно, а улыбка вышла чуть натянутой.

- Ну, рассказывай, - сказал он, усаживаясь напротив.

И я рассказала, не таясь. Самой нужно было воспроизвести все еще раз, чтобы понять: насколько глубока та степень шока, в которую меня погрузил бывший муж.

Папа слушал молча, но ловил каждое слово. А когда я закончила, он отвел взгляд, посмотрел в окно, а потом тихо, но очень отчетливо произнес:

- Сволочь.

Я не стала спорить - определение было точнее не придумаешь.

- Я понимаю, что это звучит дико, - сказала я. - Понимаю, что он перешел все границы. Но, пап… я до сих пор его…

Я не договорила, но в этом и не было необходимости. Отец все знал и так.

- Любишь, - закончил он за меня.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Папа помолчал еще минуту. Отпил кофе, поставил чашку на блюдце, посмотрел на меня тем самым взглядом, который появился у него после маминой смерти - взором человека, который понимает, что его ребенок ранен, и хочет защитить от опасности любой ценой.

- Знаешь, Машуль, - сказал он, и голос его изменился, стал жестче, - твой бывший муж играет с тобой в какую-то очень грязную игру. Он считает, что можно приехать, бросить тебе под нос это предложение и спокойно ждать ответа, будто ты - какой-то робот, а не живой человек. Будто твои чувства - это опция, которую можно не учитывать.

- Так и есть, - прошептала я.

Именно таким образом все и обстояло. Спорить с этим было бессмысленно.

- Тогда сыграй с ним, - продолжил папа, и я посмотрела на него с непониманием.

- Что? - только и смогла выдохнуть.

Папа чуть подался вперед, и в его глазах мелькнуло то, чего я давно в них не видела. Холодный, расчетливый азарт. А следом он заговорил:

- Он предлагает тебе сделку? Предложи в ответ свою! Скажи ему: хорошо, Кирилл, я согласна. Но не так. Никакого ЭКО и мучений, которые с ним связаны. Давай попробуем естественным путем. Ты возвращаешься ко мне на три месяца, мы живем вместе, спим вместе, пытаемся зачать. Если не получится - тогда да. Будут пробирки, ваши с Эллой клетки и что там еще нужно.

У меня перехватило дыхание, а глаза округлились. То, что говорил отец - это было за гранью.

- Папа, ты понимаешь, что предлагаешь? - выдохнула хрипло.

- Понимаю, - он кивнул. - Я предлагаю тебе показать ему, каково это - когда с тобой играют. Он думает, что ты примешь его условия без торга. А ты не принимай - выдвини свои.

- Но если я… если вдруг получится? - прошептала в ответ.

Даже представлять не желала, что будет, если залечу. Конечно, думать об этом было чем-то из разряда фантастики, но если все же допустить такое… Уж конечно, я бы никогда в жизни не отдала своего ребенка никому. А уж бывшему мужу и его любовнице - тем более.

Отца же было не смутить вопросом. Он пожал плечами и ответил спокойно:

- Принимай противозачаточные, Маша. Зачем тебе ребенок от предателя?

Да уж… Отец был прав. Но его слова резанули остро, по-живому. Там, глубоко внутри, еще жила память о нашей общей с Кириллом беде. О том ребенке, которого мы потеряли.

А если бы он выжил? Случилась бы у Кира эта страсть к Эле? Или все пошло бы иначе?

- Я не знаю, смогу ли я так, - честно сказала в ответ.

- А ты не решай сейчас. Возьми паузу и дай себе три дня. Подумай не о нем, не обо мне, а о себе. О том, чего ты хочешь на самом деле. Если тебе необходимо его послать на три буквы - шли! И не слушай, что я тут тебе наболтал.

Я кивнула. Мы допили кофе почти молча, а потом папа обнял меня у выхода и сказал тихо, на ухо:

- Что бы ты ни решила, я с тобой. Но помни: он тебя недостоин. Никогда не был достоин, если позволил себе то, к чему вы пришли.

Возвращаясь домой, я погрузилась в раздумья. И мысли атаковали меня весь вечер, всю ночь, весь следующий день. Слова отца крутились в голове, как заезженная пластинка: «Сыграй с ним, но тебе не нужен ребенок от предателя».

Понимала одно: простить Кирилла я не смогу. Даже если он вдруг одумается и приползет обратно - нет. То, что он сделал тогда, полгода назад, и то, что он предложил сейчас, перечеркнуло все.

Но месть? Игра? Потребность показать ему, каково это, когда по твоим чувствам топчутся, как будто они не живые… Это была чужая территория. Я никогда не играла с людьми, никогда не мстила. Я была той женщиной, которая тихо уходит в тень и зализывает раны в одиночестве.

Отец предлагал мне выйти из тени и ударить в ответ. И принять решение в этом случае было крайне тяжело…

Прошло три дня. Я так и не позвонила Кириллу, так и не дала ответа. Решение все еще зрело где-то внутри, неоформленное, зыбкое.

На третий вечер я возвращалась домой с объекта - база отдыха наконец начала обретать реальные очертания, и я провела на площадке почти восемь часов. Устала так, что у меня было лишь одно- единственное желание - принять душ и рухнуть в постель.