Коновал. Том 2 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 18

— У кого сын смотра не прошел, тот мог обидеться, — сказала она.

— Мог. А при конюшне привыкли вести дела по-своему. Теперь Сухой все в книгу записывает, кому это понравится?

Аксинья это понимала лучше разговоров о тайных недругах. Люди могли возненавидеть человека просто за то, что при нем стало труднее воровать или пристраивать родню. Да и лениться он им мешал.

Со стороны главных палат во двор вышел Бельский. Он был один и направился прямо к Сухому. Арсений закончил разговор с писцом и остался ждать.

Аксинья невольно придвинулась к оконцу.

Бельский что-то говорил. Отсюда слов было не разобрать, но Богдан несколько раз указал на молодых служилых возле конюшни. Потом спросил что-то у Сухого. Тот ответил и показал на дальний ряд.

Бельский посмотрел туда, затем снова на людей. Вчера он к ним не подходил.

— Богдан тоже про них спрашивает, — сказала Аксинья.

Елена подошла ближе.

— Может, про лошадей, может, про людей. Отсюда не слышно.

Бельский постоял еще немного, потом подозвал писца. Тот подошел с книгой. На вопрос Богдана ответил и указал в сторону конюшенной пристройки. Сухой при этом молчал.

Через минуту Бельский ушел к палатам. Писец обменялся с Арсением несколькими словами, после чего они разошлись: Сухой вернулся к ученикам, писец направился в другое крыло.

Аксинья посмотрела на Елену.

— Я ему скажу.

— Что именно?

— Что по двору считают, будто он своих людей собирает.

Елена подумала и согласилась:

— Скажи, когда застанешь его одного и можно будет спокойно поговорить. Только имена не собирай и каждый слух ему не тащи. Он поймет.

— Если захочет.

— Поймет. Сухой глупым не выглядит.

Аксинья отступила от окна. Теперь ей хотелось увидеть Арсения, хотя от разговора она охотно бы избавилась. Скажешь слишком мало — отмахнется. Скажешь много — начнет выяснять, кто говорил, и еще сам даст повод для новых пересудов.

Они дошли почти до конца перехода, когда Аксинья все-таки обернулась и поймала на себе вгзгляд Арсения. Он слегка поклонился и, кажется, даже подмигнул, стервец. Аксинья резко отвернулась, надеясь, что тот не заметил оттуда ее раскрасневшегося лица.

За своей спиной она расслышала смех Арсения, заставивший ее еще больше покраснеть.

Глава 7

Я сидел в передней на узкой лавке и ждал Бельского. Утром он велел принести записи о лошадях, которых прислали с западной дороги. На трех ямах за декабрь пало одиннадцать голов, еще семнадцать пришли с натертыми спинами и опухшими путовыми суставами. Я рассчитывал показать записи и выпросить лучше овса, а потом уйти к конюшням. Бельский скрылся в государевой палате, а мне приказал ждать.

За дверью Иван Иванович требовал у отца войско. Ладони у меня сразу стали мокрыми, в прошлый раз именно после такого разговора отец нанес ему злосчастный удар.

У двери стояли два рынды, эдакие телохранители и личная охрана великого князя. Один держал бердыш у бедра, второй время от времени посматривал на мои сапоги, с которых на доски натекала талая вода. Рядом устроился пожилой подьячий с бумагами за пазухой. Он втянул голову в плечи и старался дышать тише. Видимо, он тоже расслышал про Псков.

— Я месяц над отписками сижу, — все громче говорил царевич, через толстую дверь каждое слово было отчетливо слышно. — Люди там гибнут от голода и ядер. Дай мне полк. Я доведу корм и порох либо стану с ратными людьми у города.

Отец ответил, через дверь было слышно лишь «полка не дам» и «Киверова Горка».

Я уже однажды отвел беду. Лечил разбитый висок, по ночам слушал дыхание. А если я только отсрочил его смерть? Они опять спорили о Пскове, и царь стоял там явно с посохом.

Я непроизвольно встал и подошел к двери. Ближний рында передвинул бердыш поперек прохода.

— Государь звал? — спросил он.

— Там царевич. Ему горячиться нельзя, — все что получилось на ходу придумать.

— Лекаря позовут, когда Государь велит. Сядь, коневал.

Рында смотрел безэмоционально и бердыш не отвел. Толкни я его, получил бы древком под ребра и закончил день в подклете, а у двери все равно оставался второй караульный. В палате тем временем вновь заговорили.

— На Киверовой Горке послы сойдутся тринадцатого дня, — сказал Иван Васильевич. — Князь Дмитрий Елецкий там старший. С ним Роман Алферьев. Дьяк Верещагин с подьячим Свиязевым тоже там. У каждого наказ и свое место. Их порядок ты менять не станешь.

— Тогда зачем мне ехать?

— Повезешь мой новый наказ. На съезде сядешь, когда дойдет до моего слова. Гляди, как литовские послы держатся с Поссевино и где тянут время. Чего Елецкий грамоте доверить не сможет, скажет тебе. Мне сам передашь.

Царевич ответил после короткой паузы:

— Для того гонца довольно.

— Гонцу королевский посол ответит грамотой. При тебе станет следит за тем что говорит и будет оглядываться на Москву.

— Чтобы они увидели, что я жив?

— И для того, — произнес Грозный. — Пускай увидят тебя своими глазами и перестанут верить слухам. Еще затем, что дело там государево. От их речей зависит, сколько земли и людей мы удержим. Саблей ныне всего не добудешь.

— Я понимаю. Дай людей провести обозы к Пскову, после поеду к Елецкому. Дорогу знаю, воеводы меня примут. Я в городе нужнее, чем за посольским столом.

— Ты совсем недавно с постели встать не мог.

— Теперь-то могу.

— Сам ходишь и ешь, за то Господа благодари. В седле держишься — хорошо. Только полк повести труднее, чем на охоту съездить. Воевода за тысячи людей отвечает. Об этом думай, прежде чем славы искать.

Да, Иван окреп, но после тяжелой хвори сила возвращается, но с выносливостью другая история.

— Ты сам велел мне читать псковские отписки, — сказал царевич. — Я знаю, сколько там осталось пороху и кто из воевод просит людей. Знаю, на каких дорогах Литва берет языков. Для чего ты дал мне это дело, если дальше стола дороги нет?

— Чтобы учился обо всем царстве думать. Ты за один полк ухватился.

— Учиться мне до седых волос? Я не отрок. Люди глядят, чего я стою, а я перевожу твои грамоты из одной палаты в другую.

Подьячий рядом со мной опустил глаза. Такие слова при свидетелях могли дорого обойтись каждому, кто их запомнил. Я снова направился к двери, и рында упер конец древка мне в грудь.

— Назад.

В палате кто-то резко отодвинул кресло. Следом царь, похоже, один раз тяжело стукнул посохом в пол или во что-то еще, через дверь я понять не мог. У меня свело живот, и я схватился за древко бердыша.

— Руки убрал, — предупредил рында и развернулся ко мне всем корпусом.

Если я закричу, меня свяжут раньше, чем царь поднимет посох второй раз. Если промолчу, за дверью может повториться то, о что так старательно менял — саму историю. Я убрал руку. В палате несколько секунд никто не говорил.

— Войска тебе пока не дам, — отчетливо произнес Иван Васильевич. — В Киверову Горку поедешь при посольстве и повезешь мое слово. Елецкий останется старшим. Условия сам менять не станешь. Запомни, что скажут, и мне передай. Исполнишь службу как следует — после решу, что поручить тебе под Псковом.

— Ты и после решишь за меня.

— Я — Государь и твой отец. Кому же решать?

— Как велишь, государь, — еле слышно ответил царевич.

К двери подошли изнутри. Рында отвел бердыш, а я отступил к лавке. Слуга открыл створку. Вышел Иван Иванович. Он задержал на мне взгляд, потом посмотрел на записи о лошадях у меня в руке. Спрашивать, что я здесь услышал, царевич не стал.

Следом появился Бельский. Он оглядел нас обоих и велел:

— Арсений, ступай к конюшням. О ямских лошадях скажешь после.

Царевич пошел по переходу к выходу. Придворные уступали ему дорогу, прижимаясь к стенам. Я держался шагах в десяти, Бельский послал меня тем же путем. У крыльца молодой спальник подал ему меховую шапку. Царевич надел ее и спустился во двор.