Поднебесная (СИ) - Хай Алекс - Страница 5

— Первая аудиенция — очень важное событие, господа. Ибо с этого момента, — добавил Чжао Синь, — вы будете считаться не просто иностранными гостями, а людьми, временно вошедшими в круг Императорского дома.

Обед подали в главном корпусе. На низком лакированном столе, застеленном белоснежной скатертью, появилась целая вереница блюд, каждое из которых мастер Пэн, судя по всему, явно продумал дипломатической точностью.

Здесь были и лёгкие закуски, вдохновлённые русской кухней, — что-то отдалённо напоминающее селёдку под шубой, хотя вместо привычной свёклы в ней угадывался местный корнеплод схожего оттенка. Был и суп, действительно похожий на борщ, но с тонким привкусом имбиря, который сразу выдавал его истинное происхождение.

А рядом с этими узнаваемыми блюдами стояли и совершенно незнакомые нам яства — утка, приготовленная так, что кожа хрустела при малейшем прикосновении палочек, паровые пельмени с начинкой, происхождение которой я так и не рискнул уточнять, и десерт из чего-то воздушного и сладкого, отдалённо напоминающего безе, но с явным цветочным послевкусием.

— Мастер Пэн хотел отдать дань уважения к вашей культуре, — пояснил Сюй, накладывая себе порцию утки, — но при этом напомнить, где именно вы находитесь. Тонкий баланс, на мой взгляд, ему удался.

— Удался в высшей степени, — согласился я, пробуя странноватый, но неожиданно приятный суп. — Хотя моя домоправительница, полагаю, оспорила бы название этого блюда как борща с пеной у рта.

Сюй усмехнулся — впервые за весь день позволив себе жест, не входивший в строгие рамки протокола.

— Знаете, — сказал он, откладывая палочки, — я впервые оказался здесь, в Запретном городе, много лет назад, когда сдавал императорский экзамен после выпуска из академии. Тогда это было особой привилегией — простому студенту редко доведётся пройти через эти ворота хотя бы раз в жизни. А сегодня я вернулся уже как мастер, сопровождающий других мастеров. Для меня большая честь снова осквернять своими подошвами эти священные камни.

— Осквернять? — переспросил отец с лёгким удивлением.

— Так у нас принято говорить о простых смертных, ступающих туда, куда веками входили лишь избранные, — пояснил Сюй с едва заметной самоиронией. — Скромность формулировки, а не буквальный смысл, Василий Фридрихович. Впрочем, для подданных Сына Неба, это место и правда священно.

Некоторое время мы ели молча, и я всё больше убеждался, что с поваром нам повезло. Зря Марья Ивановна так волновалась — ни намёка на червяков и тараканов в блюдах я не обнаружил.

— Расскажите, Александр Васильевич, — обратился ко мне Сюй, откладывая свою чашку с чаем, — каким вы нашли Запретный город? Первое впечатление часто самое честное.

Я задумался на секунду, подбирая слова.

— Словно я попал в другой мир, — сказал я честно. — Не в смысле красоты — красоту я оценить успел, и она поразительна. А в смысле самой логики устройства вещей. У нас в Петербурге власть и величие выражаются через открытость — широкие проспекты, огромные площади, всё на виду. Здесь же величие прячется за стенами, раскрывается постепенно, шаг за шагом, ворота за воротами, словно само пространство обучает тебя терпению и почтению, прежде чем позволит увидеть суть. Это совершенно другая философия власти, и, признаюсь, я только сейчас начинаю понимать, насколько большая работа мне предстоит, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к пониманию китайской души, не то что заслужить её доверие.

Сюй медленно кивнул, и на его лице отразилось нечто похожее на одобрение.

— Верно подмечено, Александр Васильевич. Наши традиции и менталитет действительно сильно отличаются от европейских и русских. Но люди, — он сделал паузу, — люди везде одинаковы в своих желаниях и стремлениях. Власть, признание, страх потерять достигнутое, зависть к чужому успеху — эти чувства не знают государственных границ.

Он произнёс это спокойно, почти буднично, разливая по чашкам новую порцию чая, — но что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

Слова прозвучали не просто как отвлечённое философское наблюдение, а как нечто более личное, произнесённое с осторожностью человека, который знает больше, чем готов сказать напрямую.

Я промолчал, попивая чай и обдумывая услышанное. Кажется, жизнь при чужом императорском дворе обещала быть ничуть не спокойнее той, что я оставил дома.

За нами пришёл сам Хэ Чжэньго — не секретарь, не камердинер, а лично Великий церемониймейстер Императорского двора, что само по себе, как я успел усвоить за минувшие сутки, служило отдельным признаком важности предстоящей встречи.

— Государь ожидает вас в Павильоне Взращивания Сердца, — сообщил он через Сюя, пока мы шли по узкой, обсаженной старыми соснами дорожке, уводящей от нашего мастерского квартала в сторону императорских внутренних покоев. — Его Величество уже знаком с вами лично — вы встречались в России во время государственного визита. Поэтому сегодняшняя встреча не является церемонией знакомства. Это рабочая аудиенция. Тем не менее дворцовый этикет остаётся неизменным вне зависимости от степени личного расположения государя.

Я мысленно отметил эту тонкость — приятная новость, в сущности. Не нужно было волноваться о первом впечатлении — оно уже сложилось прежде, на нашей родной земле, где протокол был не в пример проще. Но, судя по тону церемониймейстера, облегчения от этого мне ждать не следовало.

Охрана, следовавшая за нами до этого момента на почтительном расстоянии, у поворота к внутренним покоям осталась позади, и теперь мы с отцом двигались в сопровождении лишь двух человек: Хэ Чжэньго и господина Сюя.

— Внутрь этой части комплекса допускаются исключительно лица, включённые в список, утверждённый лично государем, — пояснил Сюй, заметив, как я оглянулся, на оставшихся гвардейцев. — Список этот весьма короток.

Перед невысоким, но изящным павильоном с приподнятой крышей и решётчатыми окнами нас ожидала небольшая приёмная, где новый человек — представившийся как Сун Юаньцин, Главный камергер внутреннего двора, — коротко, но обстоятельно оглядел нас с отцом.

Он обошёл нас по кругу с видом портного, снимающего мерку для костюма.

— Моя задача иная — убедиться в соответствии дворцовому регламенту, — перевёл Сюй его речь. — Прошу передать сопровождающим все электронные устройства, любое личное оружие, и артефакты, если таковые имеются.

У меня с собой не было ничего подобного — я предусмотрительно оставил телефон в резиденции ещё утром, наученный вчерашними инструкциями Чжао Синя, — но отец, порывшийся в кармане пиджака, всё же извлёк оттуда маленький перочинный нож, с которым, как выяснилось, не расставался годами по давней ювелирной привычке. Нож без единого возражения перекочевал в руки Сун Юаньцина. Артефакты мы тоже заблаговременно оставили в сейфе.

— Благодарю, — сказал камергер и, убедившись в нашей полной безобидности для государя. — Когда откроются двери, вы проследуете за мной. Останавливайтесь только после моего поклона.

Двери распахнулись без единого скрипа, и мы вошли внутрь тем самым порядком, который нам заранее обозначили: первым — Сун Юаньцин, следом отец, затем я, и уже за нами — Хэ Чжэньго вместе с Сюем.

Павильон изнутри оказался куда скромнее, чем я успел себе вообразить после вчерашней прогулки по главным дворам дворца.

Никакого золота в избытке, никаких тронных возвышений — это была просторная, но уютная комната с невысоким потолком, деревянными балками тёмного, почти чёрного оттенка и мягким естественным светом, льющимся через решётчатые окна.

У дальней стены стоял массивный письменный стол, вырезанный из редчайшего цзытана — древесины, чья плотность и благородная тёмная патина не спутались бы ни с чем другим даже в полутьме. Вдоль стен тянулись полки со старинными фолиантами, а на низком столике у окна лежало несколько развёрнутых свитков с каллиграфией. На отдельной подставке, чуть в стороне от основного стола, я заметил простую тушечницу и несколько кистей разной толщины — предметы обихода, а не музейные экспонаты, судя по потёртым деревянным рукоятям.