Этикет для убийц и влюбленных - Фицджеральд Хили Анна - Страница 15

– Я уже догадался. – И Эйвери кивает на кассу, где Присцилла берется за румяна.

Я все еще прокручиваю в памяти разговор с полицией, когда чуть позже возвращаюсь на место преступления. Судя по тому, как с заместителя шерифа Эбботта лил пот (гипергидроз), взвинчен он был как следует. По мне, так не лучший кандидат для расследования убийства.

Шины велосипеда поскрипывают на мощеной дорожке у Вебстер-коттеджа. Я внимательно озираюсь по сторонам. Ни на лужайке, ни на подъездной аллее никого, только зеленый «порше» припаркован у входа. Родители, похоже, отбыли, захватив с собой Горничную-Голландку.

Наперстянка шуршит, цепляясь за мою юбку, дельфиниум щекочет голени. Я пробираюсь к берегу мимо зарослей диких роз, и блики от лампы, подвешенной к ветви дуба, играют на моем линялом голубом сарафане. Передо мной залив Пассамакводди, по глубокой синеве крошечными точками скользят белоснежные яхты. Солнце печет нещадно, но, по счастью, на причале, где мы встречаемся с Эйвери, веет прохладный ветерок с океана.

– Минута в минуту! – Эйвери тащит на лодку красный переносной холодильник, и бисеринки пота блестят на его висках. – Надеюсь, ты готова к приключениям?

– А я надеюсь, что ты эти приключения не переоцениваешь, – ехидничаю я и лезу в свою сумку. Я не в курсе, что надо брать на лодочную прогулку, и захватила с собой свитер и легкий перекус. – Это тебе. – Я протягиваю ему бело-голубой пакет.

Эйвери, прищурившись, смотрит на упаковку «Ахой»[10].

– Что это?

– Печенье с шоколадной крошкой. Ты что, никогда такого не видел? Или оно слишком низкопробное для тебя?

– Вообще печенье видел, но вот хорошее – точно нет, – хмыкает он, кладя пакет на холодильник, а потом закидывает в лодку мою сумку. Крепкие мускулы на его плечах слегка вздуваются, когда он отвязывает лодку от ограждений на причале. Он аккуратно сматывает канат и делает мне знак, что пора забираться на борт.

– Мама учила меня никогда не приходить в гости с пустыми руками, – объясняю я. – Но она не уточняла, что именно нужно на лодочной прогулке, и я подумала, что печенье «Ахой» подойдет. Это же так по-морскому, правда? Сама не знаю почему.

– Одна из величайших загадок нашего времени, – бросает он, с небрежной легкостью включая зажигание и направляя лодку в море.

Волны плещутся о планшир, остров Муз потихоньку уменьшается, оставаясь позади. Чайка с криком проносится над лобовым стеклом, от которого отражается солнце. Соленый ветер ерошит волосы, теребит складки на подоле. От того, что я на воде, меня охватывает приятное возбуждение. И тут я замечаю, что Эйвери, чуть приоткрыв рот, смотрит на меня своими загадочными серыми глазами, и ощущение счастья становится чуть менее беспечным, но гораздо более волнующим. Чтобы отвлечься, я открываю печенье.

– Жизненно важный вопрос: шоколадная крошка или печенье?

По изгибу его ключицы скользит капелька пота. Я внимательно разглядываю содержимое пакета.

– А как насчет шоколадной крошки в печенье? – Он протягивает руку.

– Или – или! – Я отодвигаю пакет.

– Тогда печенье, – ухмыляется он.

Лодка несется, разгоняя стайку менхэдена, и по волнам рассыпаются серебряные блики. Мы в Западном проходе, неспокойные воды которого воображаемой линией отделяют Мэн от Канады. Эйвери поворачивает вправо, и от легкого наклона я придвигаюсь ближе к нему. Вокруг, как и при первой нашей встрече, плещется бескрайний океан.

– А если посмотришь налево, то там Старая cвинья. Худшее название для водоворота, которое только можно было придумать, – сообщает Эйвери тоном экскурсовода. Я, пошатываясь, перебираюсь к борту и всматриваюсь в пенные гребешки.

– Скорее, вызывающее! – откликаюсь я, перекрикивая плеск волн.

Искрящиеся на солнце клочья пены взлетают в воздух. Старая cвинья – самый большой водоворот Западного полушария, свое название он получил за чавкающие звуки, которые издает вращающаяся воронка. Во время прилива миллиарды кубометров воды сталкиваются здесь с потоками из рек и ручьев, впадающих в океан. Эти течения сшибаются над провалом, разделенным подводным хребтом, закручиваются спиралью и уходят на дно. За многие годы десятки суденышек играли здесь со смертью и пропадали бесследно. Это не мешает здешним мужчинам опять и опять возвращаться сюда, испытывая свою удачу. Что может быть круче, чем просто так взять и устроить кораблекрушение!

– Да, они явно перегнули палку! – Эйвери покачивает головой и огибает водоворот.

Краем глаза я улавливаю какой-то блеск и прищуриваюсь – на удаляющемся берегу возвышается Вебстер-коттедж. Я и не подозревала, что он расположен прямо напротив водоворота. И что это говорит о владельцах? Что они возвели дом с видом на стихийное бедствие? Мы поворачиваем направо и идем мимо маленького угрюмого маяка на острове Дир. Повисает тишина.

– Веселый разговор или уютное молчание? – спрашиваю я, протягивая ему печенье.

– Уютное молчание, – откликается Эйвери, задумчиво жуя.

– Вранье, – хмурюсь я. – Ты не интроверт. На вечеринке ты был просто душой компании.

– Горькая правда. Только не говори никому, жаль рушить мою репутацию, – просит он, ведя лодку мимо острова Черри. Красивый островок, такой же милый, как и смущение Эйвери.

– Что ж, мы составляем непопулярную компанию, – бормочу я, принимаясь за очередное печенье. – Можно организовать клуб изгоев.

– Для меня это чересчур модно, – откликается он, поворачивая руль красного дерева.

«Мак» летит вперед, рассекая волны, и до меня наконец доходит: вот почему тем вечером Эйвери хотел показать мне лодку. Его суденышко значит для него то же самое, что и для меня – мои книги. Они спасают нас от одиночества.

В Пассамакводди около двух сотен островов. Одни – не более чем поросшие травой холмики, мелькающие среди волн, другие – могучие монолиты. Наш Истпорт построен на острове Муз, очертания которого напоминают лосиные рога. Дальше Блисс, Трит, Поупс, Хоспитал и Вулвз – кучка одиноких скал, тянущихся у входа в залив. И чем дальше от берега, тем более дик и суров их облик. Эйвери указывает на утес из песчаника, похожий на палочку от сахарной ваты. Вид у утеса какой-то обглоданный, кажется, что случайная волна легко может опрокинуть его.

Отец часто катал меня на лодке и показывал островки – точь-в-точь как сейчас делает Эйвери. Обычно я сразу отгоняю от себя подобные воспоминания, они слишком мучительны. Но сегодня, когда мы со смехом летим по волнам, под ярким солнцем хрустя ужасным печеньем, это уже не так тяжело. Мое горе утратило остроту. Оно уже не как водоворот, а как соленый воздух – постоянное, но слабое. И уже не давит на меня, потому что я научилась дышать.

Мы приближаемся к окруженной скалами бухте, над которой возвышается красный маяк. Хед-Харбор – один из старейших маяков на Восточном побережье. Солнечный свет, отражающийся от огромного фонаря, слепит глаза. Эйвери переводит рычаг управления в нейтральное положение и бросает якорь. Цепь гремит на вращающемся брашпиле, и Эйвери закрепляет ее. Потом он отвязывает от кормы каяк, и я старательно отвожу глаза от его перекатывающихся мускулов. Лучше вместо этого вытащить из холодильника две бутылки пива и переложить их в холщовую сумку. Эйвери забирает ее у меня и указывает на каяк:

– Надеюсь, у тебя нет водобоязни?

– Забавно было бы, правда? – отзываюсь я, спускаясь по трапу в каяк. Эйвери передает мне весло и перебирается следом.

Мы плывем к берегу, покрытому мелкой круглой галькой. Эйвери открывает пиво (не без удовольствия отмечаю, что это «Рейнгольд Экстра Драй» – самое претенциозное пиво, какое только можно отыскать), и мы передаем его друг другу, окутанные полуденным маревом. Зной впитывается в кожу Эйвери, усиливая ее бронзовый оттенок. Воздух, напоенный запахом водорослей и спелой черники, солоноват и сладок. Мягко шуршат молодые деревца и цветы, оплетающие скалы. Мы устраиваемся на залитом солнцем уступе и разглядываем облака. Одно похоже на кролика, а другое – на бутылку мартини. Я так счастлива, что и не передать словами. Я буквально на девятом облаке[11].