Конвой - Юнссон Торстен - Страница 15

Когда они перешли границу к северу от Подолинца[37], то нашли в деревне семью, выглядевшую достаточно надежно, и у них в печке Лена Гольдман испекла новую буханку, и с ней они оказались в Будапеште. Потом все шло относительно легко, кроме бомбежки старой грузовой посудины (принадлежавшей некогда норвежскому пароходству, перешедшей потом грекам и в конце концов, в пору нехватки судов у союзников, купленной через посредников за английский счет), на которой они перебрались из Константы в Пор-Лиоте[38]. Оттуда они приехали в Лондон с украшениями в большом портмоне. Был май сорок третьего, довольно спокойно, воздушных налетов немного, а когда они случались, то были уже не в новинку. Единственное, что из увиденного взволновало их, — разбомбленное почтовое отделение. Оно было в паре кварталов от их boardinghouse[39], и накануне они побывали там и купили марки для письма, которое отправили Евгению Гольдману по адресу: 3310, Эдсон Стрит, Бронкс, Нью-Йорк, чтобы сообщить ему, что все-таки устали ждать в Англии, когда наконец смогут вернуться в Польшу, и получили два места на корабле, который рано или поздно доплывает до Америки, и что они будут на месте в июле. Утром, когда они шли мимо почты, оказалась, что она сметена авиабомбой; это было то единственное попадание, которое они слышали ночью, так близко. Сколько людей погибло, в газете не написали, но как рассказала им бакалейщица на углу — может, немного нехотя, потому что они были иностранцы и говорили на ломаном английском, — человек семнадцать, и маленькая светловолосая служащая — очевидно, та же, что накануне так приветливо помогала им, — тоже была среди погибших. Впереди еще немало, сказали супруги Гольдман друг другу в тот день; в том, кто победит в войне, сомнений нет, но впереди еще немало. Они снова и снова возвращались к этому в течение дня и обсуждали, не остаться ли в Англии, записавшись в гражданскую оборону, хотя уже узнали, что не будут там сколько-нибудь полезными, и собирались, приехав в Америку, устроиться работать на авиазавод. Они так радовались своим билетам в Америку и думали, как им там наверняка будет хорошо, потому что поначалу, когда будет нужно, о них смогут позаботиться родственники; но весь день был омрачен тем, что случилось с почтовым отделением. Тем вечером случился еще один небольшой налет, один или два самолета, точно было не разобрать. Они задернули занавески и стояли в темной комнате и смотрели на крыши домов далеко в Хэмпстед-Хит, где сухо стучали молотки зениток, в том сложном ритме, в каком грохочут большие станки, и вспышки орудий освещали кроны деревьев, на фоне крыш выглядевшие необычно. И вот тогда, пока они стояли и слушали артиллерийские залпы, они и услышали самолет, довольно близко, и потом мгновенье слышали хорошо знакомый звук падающей бомбы, и их путешествие подошло к концу, и они не успели понять, что случилось, вечером накануне того дня, когда они должны были сесть на поезд в Кардифф и подняться на борт.

По этой причине в каюте номер 14 имелось место для самых разных вещей: помывочно-уборочных, большого ящика французских моряков, футляра с винтовкой доктора, ломаного стула и горы одеял. Единственными пассажирами, имевшими обыкновение сюда приходить, были двое французов, у них был запасной ключ от каюты, и они заглядывали проведать ящик, за который так боялись. Иногда они ненадолго оставались здесь, и после того, как Арман протирал пыль с замка на ящике носовым платком, они садились и разговаривали. Обычно они не чувствовали себя на борту как дома — отделенные от большинства прочих барьером, создаваемым их недостаточными знаниями английского; они не чувствовали себя по-настоящему спокойно даже в собственной каюте, которая никогда не запиралась. Но здесь, за запертыми дверями, им, окруженным своим языком и своими документами, это удавалось; так же, как в те ночи, когда наступала их очередь дежурить, и никто не ходил через полутемный салон, и они сидели и тихонько беседовали на знакомые им обоим темы, слушая, как вода плещется у боков судна и от носа корабля, шумя, медленными, широкими ритмичными движениями расходится в море волна.

Для обоих пассажиров в этой каюте, лесника Томаса Леклерка с Ньюфаундленда и нефтяника Юниуса М. Смита из Техаса, возможность не добраться до пункта назначения или же добраться до него менее удобным способом, чем планировалось, на весельной шлюпке или на плоту, чтобы в конце концов быть подобранными другим судном и высаженными в порту, не предусмотренном в расписаниях, разработанных в Ministry of War Transport, — нечто, изредка занимающее их фантазию, но не преследует их столь же упорно, как большинство других гражданских пассажиров. Профессия дамы в черном, например, каждое утро заставляет ее видеть в зеркале, как опасность ухмыляется из-за плеча, и для нее опасность, хотя они и общаются столь интимно, никогда не друг, не земляк и никогда не пощадит. Жан Барель, который так молод, что смерть относится к ближайшим его поверенным, и который порой специально удерживает ее по соседству, так, чтобы ее тяжелое дыхание ощущалось в стихах, которые Жан собирается опубликовать в маленьком американском литературном журнале, иногда доходит от мысли о подводных лодках до того, что воображает посмертно изданное «Избранное», и для него оно очень осязаемо, очень талантливо и напечатано на толстой бумаге ручной работы. Его сосед по каюте Бриджли глушит все мыслями о том, как спасет кого-то в воде, и в своих вечерних фантазиях он перебрал все имеющиеся на борту возможности, но пока не нашел кого-то, кто предположительно смог бы вознаградить его подвиг удовлетворительным способом. Еврин и его жена не любят моря и не хотят попасть в воду. У их дочери дома в России есть друзья, едва старше нее самой, которых скормила своим жерновам война, и некоторые уже вышли из них, готовые к закапыванию в землю, а другие еще недостаточно обработаны, так что их нужно прокрутить еще раз, и для Катьки, у которой в Англии не появилось близких друзей, за исключением немногочисленных советских подростков, с которыми она познакомилась в школе при посольстве в Лондоне, судьба друзей ее детства настолько близка, что она ждет чего-то подобного и для себя: время от времени ее пронзает предчувствие, что торпеда, предназначенная ей, уже выпущена; точно так же она чувствовала себя во время блица в Лондоне, хотя по-настоящему реально это бывает только несколько часов, а в остальное время реальны другие вещи. Мистер Эзра иногда думает о том, как все было бы, если бы что-то произошло, и для него утомительное слезание в спасательную шлюпку — самая живая сцена всего представления, он весит немногим больше двух сотен фунтов, и обращаясь к своему опыту с лодками небольшого размера, понимает, что для толстого человека будет просто катастрофой спускаться в судно, болтающееся за релингом, особенно при ветре. Так обстоит дело почти со всеми: все молча беспокоятся, что плавание оборвется таким образом, хотя в некоторых случаях беспокойство — это касается обоих французских офицеров — скорее ближе к чувству, что неявка к месту назначения представляла бы собой нечто вроде нарушения субординации, предосудительное и недисциплинированное. Одним из исключений является Боровский, бывший солдат польской подпольной армии. Он видел довольно много людей, умерших способом относительно естественным, когда вооруженные люди пытаются превзойти друг друга в скорости и ловкости, но это не повлияло — по крайней мере, по его мнению — на его отношение к смерти. Но повлияло то, что он увидел множество забитых ногами, затоптанных насмерть, расстрелянных ради развлечения, отравленных газом, замученных в железнодорожных вагонах с негашеной известью на полу — в большинстве случаев немцами, а иногда венграми или эстонцами и литовцами на службе у немцев. Это пробудило в нем ненависть ко всему немецкому, на ослабление которой ему понадобится несколько лет (так, чтобы он не начинал, вступив в контакт с любым проявлением немецкой культуры прежних лет, маниакально искать тон или трещину, по которой можно было бы учуять то звериное, что ждало впереди), но прежде всего это привело к тому, что он ощущает себя лишь незначительно заинтересованным в своей собственной жизни и довольно равнодушен к ее сохранению, как бывает с заблудившимися, основательно уставшими и замерзшими путешественниками.