Конвой - Юнссон Торстен - Страница 14

В каюте по соседству с Кэтрин размещается господин в серо-коричневом. Прямо сейчас он в серо-полосатом, в пижаме; но днем для остальных пассажиров он господин в серо-коричневом костюме, тихий, достаточно немногословный, достаточно дружелюбный — но недостаточно для того, что вызвать симпатию, внимательный немного рассеянно — никогда не задающий вопрос настолько оживленно, чтобы его интерес вызвал пояснение личного характера, никогда не общающийся на темы кроме погоды, температуры воздуха и вещей, на которые уже обратил внимание его собеседник; никогда не спускающийся в столовую первым и никогда не отправляющийся последним спать, никогда не бывающий в центре внимания и никогда не сидящий в углу, осененный темными, пробуждающими фантазию духами полного одиночества. Если бы кто-то прислушался, то заметил бы, что в его британском английском есть что-то необычное — такое, что могло бы говорить о многолетнем пребывании в Соединенных Штатах, Канаде или, возможно — хотя и маловероятно, — в Австралии; или что его американское произношение имело оттенок, указывающий на то, что он провел некоторое время в другой англоязычной стране, возможно в Канаде или Австралии, хотя и Англию тоже нельзя было исключить. Если бы кто-то заметил это, то наверное, решил бы, что этот обобщенный язык указывает на необыкновенно восприимчивую и подверженную влияниям натуру; но никто не прислушивался. Как его звали? Вспоминается, что у него была фамилия с какой-то определенной географической ассоциацией; но какой? Ничего особенно экзотического, ничего по-настоящему привычного; в любом случае, фамилия не слишком длинная. Он выглядел лет на сорок, но возможно и больше; точнее сказать трудно, хотя непохоже, что жизнь обошлась с ним несправедливо. Можно ли с уверенностью вспомнить, носил ли он усы? Если и носил, то небольшие, скорее русые. Зубы у него не очень ровные, скорее всего с пломбами, но не с золотыми. Волосы редковаты, но не настолько, чтобы ему приходилось зачесывать их через темя, чтобы скрыть лысину. Но у него был пробор, на сторону. Нос выглядел довольно обычно, глаза были серые, с переходом в карие или зеленые — в любом случае, не совсем голубые. Лоб выпуклый, но не особенно сильно, на нем нельзя было заметить следов озабоченности будущим и беспокойства о настоящем, которые отличают время от времени любое лицо. Щеки были скорее впалыми, а подбородок скорее невыраженный, с довольно нечеткими очертаниями под ним. Лицо его выглядело, как фото в паспорте: лицо как у Гитлера — но без его челки, усов и взгляда из сумасшедшего дома; как у Шекспира — но без его бородки и усов, зато с бóльшим количеством волос на темени. Самым примечательным его атрибутом являлся серо-коричневый костюм. Он жил в каюте номер 13 и, как и прочие пассажиры, направлялся в Новый Свет. Он питался три раза в день и пил чай между ланчем и обедом. По вечерам он играл в карты и иногда пил виски с содовой. Его перевозили через Атлантику со скоростью девять узлов, к серо-коричневому костюму он носил черные ботинки. Он никогда не страдал морской болезнью и спал в среднем восемь часов за ночь. Иногда он играл в шаффлборд на палубе и время от времени появлялся в баре. Он не брал книг в библиотеке. Он никогда не выражался при дамах и никогда не плевал на пол. Если он и курил, то, очевидно, немного, потому что никто не обратил на это особенного внимания. Он держался в помещении, когда шел дождь, и выходил на солнце, когда погода была хорошей. Он был на борту и мог прибыть на место вместе со всеми, а если бы с ними что-то произошло, то произошло бы и с ним, и он не забыл бы впопыхах спасательного жилета, и греб бы на совесть, но неловко, потому что привычны ему лишь поездки на автобусах, трамваях и в метро, где можно сидеть и читать газеты и рассеянно следить за тем, что происходит вокруг, время от времени ощупывая коричневый галстук и удостоверяясь, что брюки аккуратно застегнуты. Роста он был среднего и хорошо помещался в койку, а еще он просыпался по ночам и лежал, слушая буханье машин и шум волн. Потом он засыпал вновь, и в его каюте было всегда тихо; и когда стюард утром приходил будить его, он всегда лежал в сером свете уже проснувшись и считал сучки на досках потолка, и был готов к подъему.

Тут стоят две пустые кровати и хранится некоторое количество разного хлама: ведра, швабры и метлы, которые ставят сюда стюарды, покончив с утренней уборкой салона; нечто среднее между ящиком и чемоданом, покрашенное в серый цвет и обитое железом: двум французским офицерам разрешили поставить это здесь, и они очень переживают, каждый день приходя его проведать; длинный, отлично отделанный ящик с охотничьей винтовкой, принадлежащий доктору; тот всегда возит его с собой, ящик напоминает ему о временах, когда он был известным охотником на крупную дичь и собрал коллекцию, составляющую теперь маленький отдел в Британском музее и навеки снабженную маленькими латунными табличками с надписью «КЕНИЙСКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ дар д-ра Ч. Хэлвича»; один из обитых чинцем стульев из салона, разломанный во второй день путешествия, когда за ним забаррикадировался следопыт Герман и был в конце концов побежден племенем диких индейцев из Техаса; и стопка сложенных одеял, лежащая на одной из незадействованных кроватей. Те, кому согласно списку пассажиров предстояло получить каюту в свое распоряжение, заполнив ее своими немногочисленными пожитками, не смогли явиться к отплытию. Это были пожилые супруги, земляки Боровского, и с ними, судя по всему, случай разделался методично и расчетливо, долгое время щадя и нанеся удар в последнюю минуту. До того, как немецкая раса господ заняла ту часть Польши, которую считала своей, семья Гольдманов вела довольно обычную инженерскую жизнь в Варшаве — за тем лишь исключением, что интерес супруга к искусству несколько превосходил объем беседы с соседкой по столу между переменами блюд и нашел отражение в картинах, оживлявших скуку полученной в наследство солидной меблировки. После завершения немцами первичной сортировки Гольдманам пришлось переехать в гетто; дело было в его наполовину еврейском происхождении, и на четверть — ее; а также в фамилии. С этого часа случай делал все, чтобы компенсировать им внешнее унижение. Он сопровождал их во время работы в подпольной организации, так что в роли контактных лиц между подпольным государством и одной из обеих подпольных организаций в гетто они привыкли входить и выходить через стену с той же легкостью, с которой Данте, сопровождаемый Беатриче, попал из чистилища в ад. Они привыкли видеть все и все же сохранять внешнее самообладание, чтобы не выдать своей деятельности, и единственным зрелищем, которого они выдержать не смогли, оказалась бодрость спортплощадок и здорового товарищества, отличавшая поведение немцев, забредавших в гетто, чтобы поупражняться в меткости. Молодые люди, упитанные и тренированные, двигались с уверенностью и комфортом, присущими полному физическому здоровью, и контраст этой радости с их занятиями и родом этих занятий был ужаснее, что все, что предвидели и непрямо предсказали в своих видениях художники, которых Гольдман собирал и в которых разбирался. Но удача сопуствовала Гольдманам и в такие моменты, и сопутствовала им и дальше, когда они прозанимались своим делом слишком долго и оказались вынуждены покинуть страну. Они не сразу решили, податься ли в русскую Польшу, куда было легко добраться и где им, вероятно, сохранили бы жизнь, но послали бы в лагерь далеко на восток и наверняка разлучили бы; или же добираться через Балканы в Северную Африку с помощью антифашистских организаций, действовавших вдоль всего маршрута. Они выбрали второй вариант поздним вечером, когда для выбора оставалось уже очень немного времени; они не хотели рисковать своим браком и рассчитывали в конце концов добраться до Англии, откуда было больше шансов вернуться после войны в свободную Польшу. Удача сопровождала их, по-прежнему благосклонная, как тогда, когда они проходили в гетто сквозь стены. Теперь они переходили через границы и ночевали в лесах, а несколько раз спали в крестьянских лачугах, у людей проверенных и надежных, членов большой разрозненной подпольной организации без названия, которая могла бы называться «Союз подкопа под деятельность Гитлера в Европе, или Панцивилизационные Термиты»; несколько недель они прожили в роскошном отеле в Будапеште — более роскошном, чем любой из тех, в которых им доводилось жить раньше, — и тихо передвигались среди самых разных людей: таких, которых им, бывало, приходилось уничтожать, и других, таких же, как они сами, во имя человечества уничтожавших первых, когда это получалось делать без непреодолимых рисков, — и третьих, пока не определившихся, которым с высокой степенью вероятности придется выбрать сторону до того, как все закончится. Ночь перед тем, как покинуть Варшаву, Гольдманы провели на кухне, в подвальной квартире маленького домика на границе гетто, где жили и часто принимали других членов подпольной армии. Окно было закрыто картонками, и они зажгли только жировую лампу; тем вечером Лена Гольдман испекла кое-что, отправившееся с ними в путешествие в Северную Африку, — грубую буханку из смеси ржаной и кукурузной муки, в которую они запекли украшения, унаследованные Леной от матери и стоившие в общей сложности примерно 75 тысяч злотых, хотя Гольдманы и не рассчитывали получить столько, когда украшения придется продавать, — если их удастся сохранить до того момента, когда понадобятся деньги. Заодно Лена Гольдман испекла еще пару буханок, они могли пригодиться по дороге. Потом они надели самую простую одежду, запихали буханки и немного белья в пару узлов, погасили свет и вышли в ворота. Прямо напротив их жилища, среди горы обломков, бывших раньше домом, стояла Божья Матерь, и по ночам лунный свет освещал ее серебром, но теперь было темно, а контуры руин неразличимы. Они не стали запирать дом, чтобы соседям было проще прийти и взять, что понадобится, когда они заметят, что семья исчезла. Выйдя на улицу, они негромко разговаривали о том, насколько сейчас, когда они решили податься на юг, все будет проще: просто пройти через город, а не перебираться по какому-нибудь мосту через Вислу. Хлеб с запеченным в нем содержимым одновременно и радовал, и беспокоил их. Несмотря на все, через что им пришлось пройти, простота хлеба и его невероятная начинка сохраняли для них ту атмосферу сказки, которая помогала им многое преодолеть; но одновременно они переживали, что он может заплесневеть и нужно поддерживать хлеб в сколько-нибудь съедобном виде на случай, если их остановят и обыщут. Вначале они осторожно протирали его куском полотна, но дальше так продолжаться не могло, потому что корка отвалилась, и они шутили, что если бы они это продумали, то покрыли бы его лаком перед тем, как покинуть Варшаву, если бы у них было время дать лаку высохнуть.