Девятиэтажка 5 (СИ) - Ветров Клим - Страница 13

Он мотнул головой, отгоняя звон, и тут же заорал подносчикам:

— Картечь давай! Живо!

Крик потонул в общем грохоте, но процесс перезарядки был отлажен до автоматизма, так что от его криков толку особого не было. Но Сергей всё равно орал. Торопил. Помогал сам.

Перезарядка шла не больше пары минут, но казалась вечностью. Казнозарядки грохали чаще, но самый серьёзный урон был всё же от соток. Нацеливая пушку, Сергей дал себе обещание: если выживет в этой катавасии, обязательно настоит на новом, большего калибра, казнозарядном орудии. Таком чтобы как бахнуло — и смело всех в радиусе сотни метров.

Уловив в густом дыму движение, он поднёс огонь к стволу. Пушка подпрыгнула, отрыгнув из жерла кучу картечин. За секунду до выстрела ветер чуть сдул дым, и он увидел, куда целится: в толпу бегущих, с разинутыми ртами степняков. Результата правда узреть не удалось — бойницу тут же заволокло дымом.

Он отстранился, проморгался. Рядом уже суетились подносчики, откатывали пушку на перезарядку. Сергей, не глядя, сунул руку к зарядному ящику, помог вытащить банник, придержал ствол, пока двое наваливались на лафет.

Помогая перезаряжать, Сергей увидел, что в ящике его орудия осталось всего три картуза. То есть этот выстрел — и ещё трижды. Потом всё. Только в штыковую.

Он заглянул в ящики шестидесяток. Там по семь картузов, и стрелять они закончат ещё раньше. И только у пищальщиков запас был более основательным.

Дождавшись, когда заряжающий вынет из ствола банник, Сергей навалился вместе с остальными и вкатил пушку в бойницу. Видимости — ноль. Дым стоял стеной, и разобрать что-то конкретное было невозможно. Он прикинул: раз пехота перла так плотно, то выше, по дуге, наверняка всё забито людьми.

Не тормозя, поднёс фитиль.

Пушка дёрнулась, грохнула, выплюнув картечь. Отдача толкнула лафет, и его тут же ухватили, потащили назад. Дым в бойнице снова сгустился. Сергей кашлянул, сплюнул, вытер глаза.

— Заряжай! — крикнул он, подскакивая к зарядному ящику.

Руки сами делали привычное: выхватил картуз, сунул в ствол, притоптал, отступил, давая работать заряжающему. Когда тот закончил, Сергей навалился на лафет, и вместе с остальными выкатив пушку обратно в бойницу, замер, прислушиваясь. Сквозь ватную глухоту в ушах пробивался ровный, нарастающий вой. Он ничего не видел, но предположил что всадники сорвались с места и неслись к стенам, рассчитывая, что дым укроет их от прицельного огня. Он не знал, поставили ли пехота трапы, но даже если поставили — в таком мареве толку от них ноль целых, хрен десятых. И всё же именно конная лава могла стать тем самым перевешивающим фактором, который решит исход.

Понимая что надо знать наверняка, и не видя ни черта перед собой, Сергей снова выскочил за дверь, на сей раз прихватив чей-то щит. И не зря. Едва он выставил его перед собой, как тут же поймал сразу две стрелы. Пригнулся, перевёл дух. Когда выглянул из-за щита, третья стрела тюкнула в шлем, и срикошетив, чиркнула по лицу, содрав кожу на скуле.

Боли почти не почувствовал. Обожгло, будто хлестнули, — раз, и всё.

Но то, за чем приходил, увидел.

Внизу, в дыму, действительно неслись всадники. Они уже втянулись на расстояние, откуда можно было угадать их по качающимся над толпой остриям копий. Конная лава, как он и боялся, шла на прорыв.

Не задерживаясь, он спрыгнул вниз и залетел в дот, навалился на лафет, довернул ствол, представляя положение дел перед стеной. Поднёс фитиль. Выстрелил.

Грохнуло, отдачей пушку толкнуло назад, а он уже отлип от неё и снова рванул к выходу. Пока пушку заряжали, он выбегал, смотрел, забегал обратно. И так ещё дважды, до последнего картуза. Лицо саднило, левая рука немела от щита, дышать было нечем, но он снова и снова высовывался под стрелы, как ошалевший от азарта мальчишка.

Когда в ящике не осталось ни одного заряда, он отшвырнул фитиль и выпрямился.

— Всё, — сказал он, не услышав собственного голоса. — Капец.

Что делать дальше, представлялось не очень. Шестидесятки замолчали ещё раньше, вторая сотка сделала ещё выстрел. Оставались пищали, но толку от них не так чтобы и много. Два-три человека за раз. А что это для той толпы?

Капля в море. Даже не капля.

Он уже прикидывал, как строить людей, за какие углы цепляться, когда это море всё-таки накроет стену. И в этот самый миг, когда он почти поверил, что всё, — мир взорвался.

Раздался рёв, небо осветилось ярко-красным, перед глазами громыхнуло, а из бойниц полыхнуло жаром, как из жерла печи. Сергей отшатнулся, прикрыл лицо, но даже сквозь сомкнутые веки видел багровое зарево.

Ракеты накрыли почти подошедших к стенам кочевников. Десятки, если не сотни взрывов и вспышек одновременно.

Огненные хвосты рухнули вниз, и там, где только что кипела живая масса, встала сплошная стена пламени. Взрывы слились в один сплошной, бесконечный гул, от которого дрожали камни. Вверх полетели куски тел, щиты, обломки лестниц и трапов. Людей подбрасывало, как тряпичных кукол. Лошади, обезумев, носились по полю, волоча за собой седоков.

Перед стеной разлилось огненное озеро. Оно шипело, пузырилось, выбрасывая в небо чёрный дым. Смрад стоял такой, что вдохнуть было почти невозможно.

Но часть всё-таки прорвалась.

Сергей увидел это, когда дым на мгновение разорвало, и перед его бастионом, как из ниоткуда, выросла толпа. Они поставили один трап, и по нему, потрясая саблями, бежали кочевники. это было чертовски эффективно: по такой ширине, полтора-два метра, могли идти сразу трое-четверо, а не по одному, как на лестнице.

Бегущие прикрывались щитами, держали их над головой, и стрелы, что летели со стены, вязли в дереве, не причиняя вреда. Они не лезли снизу вверх, как на обычных лестницах, где каждого можно встретить топором или камнем. Они именно бежали — наклонно, быстро, плотной толпой, как вода через прорванную дамбу. Трап гудел и трясся, доски пружинили, но держали.

Лучники кочевников сразу выбили всех, кто в тот момент оказался на этом участке стены. Сергей видел, как его бойцы падают, хватаясь за оперённые древки, как замирают на зубцах, как у одного из пищальщиков выпадает оружие из рук. Стена на участке оголилась.

А по трапу уже бежали новые. Не останавливаясь, не оглядываясь, с разинутыми в крике ртами. Их было много. Слишком много. И с каждым мгновением становилось всё больше.

Сергей сбросил с себя отторопь. Меч вышел из ножен с лёгким, привычным шорохом. Револьвер оставался пока в кобуре.

Рядом, тяжело дыша, встали пушкари, подносчики. Кто-то поднял копьё, кто-то сжимал топор, кто-то просто выставленный тесак. За спиной, на стене, уже слышался звон стали — это там, у трапа, началась резня. А здесь, перед дотом, пока было тихо. Но эта тишина доживала последние секунды.

Сергей перехватил меч, глядя как дым перед ним расступается, выпуская первые фигуры. Высокие, в тёмных доспехах, с кривыми саблями и щитами.

Заметив Сергея с его пушкарями, они резко прибавили, но тут часто защёлкали выстрелы — целая группа мушкетёров дала залп почти в упор.

Следом полетели тяжелые арбалетные стрелы. Кочевники, ещё секунду назад готовые смести всё на своём пути, падали как снопы сена.

А потом сзади с рёвом вылетели дружинники, и в какие-то секунды завершили начатое мушкетерами и арбалетчиками. Трап, по которому те ещё бежали, дрогнул, зашатался, и, не выдержав, рухнул вниз, утягивая за собой кричащих людей.

Где-то правее еще огрызались пушки, и снова завыли ракеты. Немного, штук двадцать, но этого хватило. Они упали в самую гущу, подняв столбы пламени и дыма.

Те, кто остался жив, бросились бежать.

Штурм входил в свою решающую фазу, и генерал поглядывал краем глаза на собеседников.

Старик был невозмутим. Сидел, как изваяние, и казалось, даже не дышал. Каган же нервничал. Генерал видел, что ему всё труднее скрывать недоумение и растерянность. Он то потирал шею, то перекладывал плеть из руки в руку, то вдруг замирал, глядя в одну точку.