Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 31

Он был прав, и я это понял раньше, чем он договорил. Вот что значит сорок лет на рынке против моих восьми месяцев и учебника из будущего, в котором конвертируемые облигации подаются как остроумное изобретение.

— Обычные так обычные, — пожал плечами я.

— Ладно, что дальше? — Вайнберг снова взял сигару. — Куда денутся у вашего офшора оставшиеся после погашения нашей линии двадцать миллионов? Очень большие деньги для конторы, которой нет и года.

— На них мы выкупаем долю Хьюза.

— Что⁈ — Сидни аж подскочил на месте. — Вы собираетесь выкинуть Говарда Хьюза из его собственной компании⁈

— Из моей компании, Сидни. Он в неё не вложил ни доллара. Он вложил идею, папку с информацией, своё имя и связи. Идею я реализовал, папка устарела, а имя с февраля работает против нас, потому что Говард успел публично обозвать шлюхой мать собственного будущего ребёнка при семи свидетелях, двое из которых журналисты. Связями я уже и сам обзавёлся.

Я достал из бумажника пропуск в Гринфилд, показал его банкиру. Тот взял его в руки, понятливо покивал, затянулся сигарой, задумался. Даже закрыл глаза. Потом открыл:

— Как именно вы планируете это сделать?

— Очень просто. Собрание акционеров, решение о слиянии с моей «LV Corp.». Синергия с журналом «Ловелас», моим продюсерским направлением, музыкальным лейблом, бла-бла-бла… Обосновать сможем, рынку и держателям облигаций понравится. В плане слияния поимённо расписано, кто что получает на выходе. Мы с вами — акции, он — двадцать миллионов долларов чеком.

— По какому коэффициенту сливаем?

Вот он, первый вопрос настоящего банкира. Не «зачем» и не «законно ли», а «по какому обмену».

— По такому, который вам понравится, — сказал я. — Торговаться о коэффициенте я с вами не буду.

Вайнберг чуть наклонил голову. Он понял. И он понял, что я понимаю, что он понял, — но дальше эту лесенку мы оба разматывать не стали, потому что в таких разговорах вторая ступенька уже неприлична.

— Так значит, неважно, проголосует он за или против плана?

— Если вы на моей стороне, у нас большинство. По закону план утверждается двумя третями, эти две трети есть у нас с вами. Ровно две трети, между прочим. Так что либо все ваши голоса, либо не начинаем. У Говарда остаётся одно право: не согласиться с ценой и пойти в суд.

— И он пойдёт, — покачал головой Вайнберг. — Кит, вы только что сами мне объяснили, что через два года эта контора будет стоить втрое. Так вот, ровно это объяснит суду его адвокат. И судья, глядя на генерального директора, который сидит по обе стороны стола и выкупает партнёра по балансовой стоимости, может назначить не двадцать, а пятьдесят. Оценочный иск тянется три года, и все три года ни биржи, ни размещения, ни спокойных ночей. Кстати, откуда вы взяли двадцать миллионов за треть акций Херстов?

— Прикинул по средней марже в хорошие годы и выручке.

— Мартовской?

— Да.

— Кристофер, так не делается.

— Сидни, у вас сейчас с Морганом по шестнадцать процентов в Херсте.

— С половиной.

— Да. А будет по двадцать три! Плюс «Ловелас», который приносит по миллиону выручки в месяц. И это просто за подпись на плане.

Говорить про то, что рок-н-ролл может давать и по пятёрке, я не стал — банкир всё равно не поверит. Сочтёт ещё, что издеваюсь.

— Щедро, — сказал Вайнберг, и по тому, как он это произнёс, я понял, что слово он выбирал.

— Щедро.

— У вас значит, контрольный пакет, пятьдесят один. Допустим, риск того стоит, война с Хьюзом… Это даже рядом не Херсты. А куда подевались ещё три процента?

— Говард обещал проценты нужным людям в Белом доме. Акции до сих пор никому не выданы. Он пообещал, ему поверили, и с тех пор тянет, видимо ждёт, когда можно будет там — я ткнул пальцем вверх — показать хорошую отчётность. Мол, вот какие прибыли пошли, всё как обещал. Три процента я под это резервирую.

Вайнберг посмотрел на меня поверх очков.

— Вы понимаете, что как только Хьюз вылетит из новой компании, обещание придётся исполнять вам? Люди в Вашингтоне не различают, кто им обещал. Они различают, кто может дать.

— Понимаю. Поэтому и резервирую. Имена выясню во время гольфа, это не проблема.

— И последнее, пока мы не перешли к моим условиям. — Он ткнул сигарой в сторону окна, за которым лежал Манхэттен. — Вы вливаете в компанию журнал с голыми женщинами. А через два года ведёте эту компанию на Нью-Йоркскую биржу. Вы себе представляете комитет по листингу? Там сидят семь стариков в жилетах, и каждый из них состоит в приходском совете.

— Представляю, — сказал я. — И к тому времени у каждого из этих семи дома будет стоять телевизор, по которому идёт мой канал. Разберёмся.

— Разберёмся, — повторил он с сомнением, но настаивать не стал.

— Если я соглашусь… Обращаю внимание на «если», то хочу две вещи обговорить.

Он поднял два пальца.

— Первое. Новый выпуск облигаций веду я. Не синдикат на равных, не «Морган Стэнли» первой строкой в проспекте, а «Голдман Сакс» — ведущий андеррайтер, книга у меня. Генри я возьму в синдикат, дам приличную долю, он не обидится. Вернее, обидится, но переживёт. Особенно после того, как узнает, что его доля вырастет почти в полтора раза.

Я быстро посчитал. Комиссия за размещение такого объёма — процент с четвертью, если не наглеть. С сорока семи миллионов это пятьсот восемьдесят семь тысяч долларов за три месяца работы юристов и печатника. Нормально так мне подмётки режут… Впрочем, если это цена за выкидывание Хьюза, то ладно.

— Процент, — сказал я. — Не процент с четвертью.

— Процент с четвертью, Кит, и я ставлю на эту книгу своё имя. Через шесть недель после дефолта этой конторы покупателей ищу я, а не вы. — Он пожал плечами. — Вам продают то, что под проспектом стоит подпись «Голдман Сакс».

— Процент и десять.

Вайнберг подумал.

— Процент и десять. И право первой руки на следующий ваш выпуск. Любой, хоть через десять лет.

— Согласен.

— Теперь второе.

И вот тут он придвинулся ближе, и голос у него стал другим.

— Установим акционерным соглашением по новой компании точный срок выхода на биржу. Через два года, когда сеть заработает и мы увидим цифры, я хочу услышать звук колокола.

Я молчал, раздумывая. Два года? Вполне нормальный срок. Айк ещё президент, все эти Даллесы при нём, денег в стране куры не клюют… Да, нормально обкэшимся. Вполне можно три икса сделать.

— Схема такая. Мы с Морганом отдаём по два процента на биржу, вы пять. Честно?

— Я теряю контрольный пакет.

— Это цена за то, что вы его вообще приобретаете, не вложив ни доллара, которого мы бы вам сами не дали.

Здорово он меня приложил…

Фрифлоат в девять процентов уставного капитала вполне нормальная история.

Я считал дальше. Если через два года телевизионные станции заработают, а сеть даёт хотя бы пятнадцать миллионов выручки, рынок оценит контору не в шестьдесят миллионов по балансу, а в полтораста. Мои отданные пять процентов после размещения — это семь с половиной миллионов. И никто не мешает мне потом докупить их тайком обратно до контрольного пакета — в пятьдесят третьем никто не обязан объявлять, кто и сколько набрал. И нет, за инсайдерскую торговлю тут еще не наказывают тюрягой.

— Согласен.

Сидни поднялся, взял шляпу. У двери обернулся.

— Я всё обсужу с Морганом, уверен, что потребуется личная встреча. И может даже не одна. Мой вам совет. Хьюз соберёт совет директоров. Не начинайте с ним войну сейчас. Потяните время. Скажите, что всё обдумаете, посоветуетесь с нужными людьми. Уверен, он уже знает про Гринфилд. А я скажу, что снимать генерального, который вот-вот принесет в компанию сорок семь миллионов, — это не деловое решение, а истерика. — Он надел шляпу. — Договорились?

— Я и сам хотел предложить потянуть пока время. Надо утрясти схему, обсудить доли. Вряд ли Морган сходу согласится.

— Уж будьте уверены! Торговаться будет до упора.