Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 30

Он замолчал. И я начал считать.

Считал я быстро, потому что эти цифры у меня в голове лежали разобранные и смазанные, как автомат у хорошего солдата.

Линия — тридцать лямов. Выбрано двадцать семь и четыре, потому что бумаги Херста мы брали по дисконту, в среднем по пятьдесят восемь центов за доллар. Пять с половиной процентов годовых. Полтора миллиона одних процентов в год, сто двадцать пять тысяч в месяц, и капает это каждый божий день, включая тот, когда я сидел на Лубянке и объяснял Лаврентию Павловичу, как будет выглядеть его собственный июнь.

И вот на этом месте у меня внутри поднялась злость, которую я до сих пор аккуратно от себя прятал.

Бабки брали втроём. Хьюз, банки, я. Доли получили все, по трети. Понятно, что нужным людям надо будет отщипнуть, Хьюз об этом договаривался в Белом доме. Но сколько кому, так и не сказал, мол позже все станет понятно. Итак, все сидят в одном совете, все пьют шампанское в одном пентхаусе, все читают в «Джорнал оф Коммерс», какая блестящая была операция.

А двадцать семь миллионов висят на одном человеке. На мне.

Потому что в Аспене, у камина, под коньяк и хьюзовские байки про авиацию, я сам, своим языком, настоял: скупаю через отдельное юрлицо, чтобы в случае чего не потянуло журнал. Я это подал как управление рисками и был очень собой доволен. Умный мальчик, страхуется, как взрослый. И только теперь, через два месяца, до меня дошло, что взрослые дяди мне тогда не возразили ни словом. Они переглянулись и согласились. Конечно согласились. Я ведь сам вызвался подставить спину.

Так это и устроено в их мире. Кто берёт на себя рычаг — тот получает управление. Хьюз внёс идею, разведку по финансам Херста, связи и собственное имя, без которого двадцатидвухлетнему издателю журнала с голыми девицами никто не открыл бы линию даже на триста тысяч. Банки внесли деньги. Я внёс исполнение, команду и готовность утонуть. За это мне кресло генерального и треть.

Ладно. Купили меня дёшево, но дальше то ставки поднялись.

Теперь надо думать, как из этого вылезать.

Способ честный: перевесить долг вниз, на корпорацию. Офшор сливается с «Хьюз-Ньюс», двадцать семь и четыре становятся долгом компании, и обслуживают его все акционеры по долям. Справедливо.

И невозможно по трём причинам.

Первая — это вопрос совета директоров. Девять голосов, из них шесть чужих. Говард скорее сожрёт собственную шляпу, чем добровольно возьмёт на себя треть моего кредита, а Пембрук со своими таблицами объяснит, почему это убивает баланс. Банки тоже будут против. Они теряют удавку на меня лично.

Вторая — момент. Тринадцать лицензионных заявок в Федеральной комиссии по связи, девять уже одобрены, комиссия смотрит на финансовое здоровье заявителя. Повесить на компанию лишние двадцать семь миллионов именно сейчас — значит своими руками зарезать всё телевидение, ради которого затевалась вся история.

А третья причина самая паскудная, и до неё я додумался только сейчас, глядя, как Вайнберг стряхивает пепел в пепельницу.

У офшора на руках лежат сорок шесть и восемь бумаг самой корпорации. И по ним компания платит купон — не акционерам по долям, а держателю. Мне. Сто центов с каждого доллара, мимо Хьюза, мимо Пембрука, без всякого голосования. Это единственное место во всей конструкции, где перекос работает в мою сторону.

Слить офшор с корпорацией — значит эту штуку уничтожить. Нельзя платить купон самому себе.

То есть верёвка, на которой я вишу, и верёвка, по которой я карабкаюсь, — одна и та же верёвка.

Вот тут я и перестал смотреть на Вайнберга и уставился в окно.

Потому что если долг нельзя перевесить на партнёров, то его можно перевесить на посторонних.

Бумаги обошлись офшору в двадцать семь и четыре. Номинал — сорок шесть и восемь. Разница, девятнадцать миллионов четыреста тысяч, все эти месяцы лежала у меня в голове красивой бесполезной цифрой, потому что должник по этим бумагам — моя собственная компания, и выжимать из неё деньги означало выжимать из себя.

Но предъявлять их компании нельзя. Предъявить — значит потребовать сорок шесть и восемь у конторы, у которой на счетах четыре. Это я уже проделывал с Херстом-младшим в марте, и мне понравилось, но теперь по ту сторону стола сижу я сам.

Значит, деньги компании надо не забрать, а дать. И дать не свои.

«Хьюз-Ньюс» выходит на рынок с облигационным займом. Публичным, биржевым, на сорок семь миллионов, под четыре и три четверти, на двенадцать лет. Когда за спиной будет первый нормальный квартал с работающими станциями и подпись «Голдман Сакс» под проспектом — покупатель найдётся, этого добра в Америке сейчас полно, страна набита деньгами, а приличных бумаг мало.

А привлечённые деньги идут на досрочное погашение старого долга. Того самого, реструктурированного в марте на два-три года. Компания гасит его по номиналу — потому что по номиналу и должна, там так написано, — и держатель этих бумаг перестаёт быть держателем.

Держатель — мой офшорный «Сэндс оушен фьючерс».

Итого. Корпорация была должна сорок шесть и восемь багамской конторе с молчаливым директором, станет должна те же сорок семь нескольким тысячам американским инвесторам, которые дважды в год стригут купон.

А офшор получает сорок шесть и восемь живыми. Отдаёт Вайнбергу и Моргану двадцать семь и четыре. И остаётся с девятнадцатью лямами.

Удавка снята. Снята не за счёт Говарда, который всё равно не заплатил бы, и не за счёт кассы компании, которая мне самому нужна на передатчики. За счёт рынка.

Я даже улыбнулся. Старик Херст полвека не пускал в свою империю ни одного постороннего доллара, держал всё в семейном фонде и не делился властью даже с собственным советом. А через полтора месяца после того, как его контору взяли за глотку, её долг будут котировать в утренней газете рядом с «Дженерал Моторс».

— Сидни, — сказал я. — Дивиденд будет. Два миллиона, объявляем в мае, платим в июне.

Вайнберг кивнул, довольный, и уже было открыл рот.

— Но есть ещё вариант, — сказал я.

Он рот закрыл.

— Дивиденд в два миллиона вам не нужен, ваша доля с него — четыреста сорок тысяч, вы такие суммы теряете в карманах пальто. Вы приехали сами, в середине напряжённого рабочего дня, к человеку, который вам должен двадцать семь миллионов. Так не ездят за дивидендом. — Я встал и обошёл стол. — Мы делаем выпуск, Сидни. Публичный облигационный заём на сорок семь миллионов. Компания на эти деньги досрочно гасит свой старый долг — тот самый, что мы в марте растянули на три года. Гасит по номиналу, потому что по номиналу и должна. И кредитная линия перед вами закрывается в тот же день.

Вайнберг положил сигару в пепельницу, потёр переносицу.

— Компания недавно только что чуть не ушла в банкротство. Кто купит облигаций на сорок семь миллионов? Инвесторы не идиоты.

— Идиоты. Вы это знаете, я это знаю. Все, кто внизу пирамиды, идиоты, и вы их столетиями стрижёте, перераспределяя деньги снизу вверх. Мы впервые за всю историю «Херст корп.» публикуем цифры. За март, за первый месяц под новым управлением — и они хорошие. Мы объявляем, что идём на биржу, через год акции будут стоить три цены. Плюс нажмём на пиар в журналах и газетах. Раскупят как миленькие. А если объявить, что продаём не обычные, а конвертируемые в будущие акции облигации, вон там — я ткнул пальцем в пол — на входе будет очередь до Бродвея.

Вайнберг посмотрел на меня поверх очков долгим взглядом, каким смотрят на способного студента, сказавшего глупость.

— Будет, — согласился он. — Очередь будет. Только вы сейчас предложили продать компанию дважды.

— В каком смысле?

— В прямом. Конвертируемая облигация — это отложенная эмиссия акций. Сегодня вы берёте у них сорок семь миллионов долгом, а через пять лет они приходят и меняют бумажки на ваш капитал. Сорок семь миллионов при компании, которая стоит шестьдесят. — Он развёл руками. — Вы полчаса будете торговаться со мной за контрольный пакет, а потом раздадите его по частям нескольким тысячам людей, чьих фамилий даже не узнаете. Нет уж, обычные облигации, Кит. Скучные, с купоном. И да, пожалуй, продадим.