Укротитель Драконов VI (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 9

Дед поднял живую руку.

— Пока ничего не говорите, — попросил он. — Оба.

Рэн медленно сложил руки за спиной. Я опустился на скамью, взял чашу и сделал глоток. Отвар успел остыть, зато пальцы наконец перестали дрожать.

Стало легче. Последствия ещё никуда не делись, впереди ждал Совет, Сухарю всё так же требовались корни, а под северной седловиной лежали двое людей. Всё это оставалось.

Зато слова больше не сидели внутри.

Дед молчал долго. Вначале я ещё ждал, что он заговорит через несколько секунд. Рэн стоял возле очага, сложив руки за спиной, и смотрел в огонь. По его лицу трудно было понять, подчинился он отцовской просьбе или просто выбирал слова, которыми удобнее закончить начатое. Я держал чашу обеими ладонями. Отвар остывал, на поверхности возле края плавала тёмная щепка морозницы, и всякий раз, когда пальцы чуть вздрагивали, она уходила к середине, затем возвращалась обратно.

За боковой дверью негромко говорил Мерн. Один раз ему ответила Айра, потом послышался плеск воды. Кайр по-прежнему не произнёс ни звука. Даже грозовой снаружи затих, и от этого Длинный Зал словно отделился от остального Очага. Остались огонь, трое людей и имена на стене, которые терпеливо ждали, чем всё закончится.

Дед провёл живой ладонью по лицу. Пальцы задержались в бороде, потянули её книзу, а когда рука опустилась, старик выглядел ещё старше. Он посмотрел на чёрный камень Вейра, потом медленно сдвинул его к середине стола. Сланец прошёл по граниту с сухим шорохом.

— Когда я проводил тебя за камень предков, снег шёл, — произнёс дед. Голос у него звучал тихо, без привычной тяжести главы Очага. — Мелкий такой, колючий. Ты всё время поправлял ремень на мешке. Он сползал с плеча, потому что мешок тебе собрали взрослый, а спина оставалась мальчишеская. Я видел и думал: сейчас остановлю. Ещё шаг, и остановлю.

Я опустил чашу на стол. Этого дня память Аррена почти не держала. Осталась дорога, край мешка у бедра и костяная рука на плече перед последними словами. Снег я не помнил. Возможно, тело помнило его лучше головы: под платком вдруг стало тесно, будто мелкая крупа снова забилась за ворот.

— Ты дошёл до камня, — продолжил дед. — Я тоже дошёл. Потом сказал всё, что положено говорить старшему. Что ты остаёшься моей кровью. Что твоя дорога просто легла в другую сторону. Хорошие слова были. Правильные. Я их много в голове повторял и каждый раз находил в них достаточно правды, чтобы ночью уснуть.

Рэн сдвинулся возле очага. Кажется, хотел повернуться, но удержался и продолжил смотреть в огонь.

Дед положил живую ладонь поверх костяной. Пальцы легли между белыми сочленениями протеза, привычно, словно он успокаивал чужую руку.

— Я знал, куда тебя отправляют, Аррен. Про ледяные ямы мне никто не рассказывал. Про эту Ржавую Иглу я сегодня услышал впервые. Только про Мясников знали все. Мы знали, что они ломают драконов, а отвергнутых держат дешевле зверя. Знали достаточно. Я позволил тебе уйти с человеком Клана и назвал это обычаем.

Слова прозвучали в Зале тяжело и просто. Я ждал, что вслед за ними появится объяснение: Ветряные давили, Рэн прислал письмо, скорлупа промолчала, старший обязан был соблюдать порядок. Всё это было правдой, и дед умел складывать такую правду в крепкую стену. Он уже начал говорить о ней прежде, у этого же стола. Сейчас старик смотрел на свои руки и стену не строил.

— Я проводил тебя сам, — сказал он. — Мог остановить. Мог оставить под своей крышей, посадить к общему молодняку, поставить перед Советом вопрос, которого все боялись. Мог хотя бы поехать с тобой и увидеть место своими глазами. Ничего этого я не сделал. Вернулся домой, снял мех и сел возле огня. Айра поставила передо мной еду. Я съел её. Вот это помню хуже всего.

Он поднял глаза.

— Прости меня, Аррен.

Я смотрел на него и не знал, куда деть руки. Несколько минут назад слова сами лезли наружу, толкались, мешали друг другу. Теперь в голове стало пусто. Я ждал этой просьбы? Наверное. Мальчик внутри точно ждал, хотя сам уже давно перестал признаваться в таком ожидании. От дедовых слов под рёбрами поднялось что-то тёплое и болезненное, дошло до горла, там застряло.

Можно было ответить сразу. Сказать, что прощаю. Деду стало бы легче, да и мне, возможно, тоже. Только язык не повернулся. Прощение, видимо, требовало сил, а я сегодня потратил их на другие глупости. Да и разве слова могут что-то изменить, разве слова могут все исправить так быстро?

— Я услышал, — сказал я наконец.

Дед медленно кивнул. Больше он пока ничего не просил.

Рэн повернулся от очага. Лицо у него оставалось спокойным, только мышцы возле скул стали жёсткими. Руки он всё ещё держал за спиной, и от этой неподвижности в нём чувствовалось больше напряжения, чем от прежнего резонансного давления.

— Ты закончил, отец?

Дед посмотрел на него.

— Этого разве мало, нужно что-то ещё?

— Для семейного разговора, возможно, достаточно. За стенами Зала стоят люди. Они слышали, как наследник Громовых отрёкся от Очага, от Совета и от твоего слова. Утром каждая фраза дойдёт до Ветряных, сколько бы ты ни велел держать её под крышей. Просить прощения можешь сколько пожелаешь. Порядок после этого сам себя не восстановит.

— Порядок, — повторил дед и немного повёл костяной рукой. — Сегодня много его возле этого стола собралось.

Рэн пропустил замечание.

— За подобные слова человека до утра оставляют под запором. Чтобы он восстановил дыхание и утром сумел повторить сказанное с ясной головой. Аррен истощён, его сердечное веретено едва держится. Он только что угрожал уйти из рода. Сейчас ему следует провести остаток ночи в задней комнате.

Я невольно посмотрел в глубину дома. За хозяйственным ходом находились кладовые и маленькая каменная клеть, где держали дорогую сбрую. Память Аррена принесла низкую лежанку, тяжёлую дверь и деревянный засов снаружи. Туда запирали молодых, когда драка между родичами заходила слишком далеко или дурной отвар выбивал человеку разум. Обычно на ночь. Иногда на несколько дней, если старший считал, что злость ещё не вышла.

В спине сразу отозвался холод стены Каменной Утробы. Пальцы Ржавой Иглы. Железо на шее. Я поставил чашу аккуратнее, чтобы не сжать её и не выдать себя.

— Он никуда не пойдёт, — сказал дед.

Рэн чуть повернул голову.

— Ты опять собираешься прикрыть всё своим словом?

— Сын, ты только что слышал, куда привело моё прежнее решение запереть беду подальше от глаз. Один раз мы уже отдали его людям, у которых на всякий вопрос находилась дверь с засовом. Теперь начнём здесь?

— Я говорю об одной ночи.

— С той дороги всё тоже начиналось с одного решения.

Рэн вынул руки из-за спины. Правая ладонь легла на пояс, где обычно висели ножны, и пальцы на мгновение нашли пустое место.

— Значит, последствий не будет, — произнёс он. — Он поставил под угрозу себя и чужого дракона. Перед всем Очагом объявил, что плевать хотел на его порядок. Теперь услышал просьбу о прощении и может продолжать.

— Последствия уже есть. Ты видел его во дворе.

— Откат не заменяет ответа перед людьми.

— А запор, значит, заменит?

Рэн сжал губы. Дед впервые за весь разговор поднял голову и выпрямился в кресле. В голос вернулась прежняя тяжесть, хотя говорил он всё ещё негромко.

— Закрывать его не позволю. Эту часть дела я решил.

Отец посмотрел на него несколько долгих мгновений. Потом перевёл взгляд на меня, словно проверяя, понял ли я, что только что получил ещё одну защиту. Понял. Только благодарности во мне почему-то не прибавилось. Наверное, после всего сказанного сама мысль, что двое людей обсуждают, запирать меня или оставить на скамье, уже звучала дико.

Я поднял чашу, сделал ещё глоток и сразу пожалел. Отвар успел стать совсем холодным, морозница горчила сильнее прежнего.

— Я никуда сегодня не уйду, — сказал я. — Если вам это поможет закончить разговор. Ноги до двери всё равно едва донесут. Запирать меня для этого незачем.