Укротитель Драконов VI (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 10

Рэн коротко качнул головой.

— Ты опять сводишь всё к тому, что способен сделать прямо сейчас.

— А ты всё сводишь к праву мной командовать.

— Потому что за твоими решениями другим приходится убирать последствия.

Я уже набрал воздух, однако дед ударил живой ладонью по столу. Вышло негромко, без привычного костяного стука, и всё же мы оба замолчали.

— Я попросил тишины, — сказал он. — Вот и дайте мне её ещё немного.

Старик провёл пальцами по краю чёрного камня. Белая выемка смотрела вверх, похожая на узкий глаз. Семь борозд расходились от неё к краям, и в каждой скопилась серая пыль со стола.

— Ты сказал много справедливого, Аррен. Достаточно, чтобы старик эту ночь уже не уснул. Про себя я услышал. Про Рэна тоже, пусть он сам решает, что с услышанным делать. Только про Очаг ты говорил так, будто он состоит из меня, камня Вейра и двери, которую перед тобой закрыли.

Я напрягся. Вот оно. Стена всё-таки начинала расти, просто дед сперва позволил себе постоять без неё.

— Дед…

— Дай договорить. Ты своё слово взял и держал столько, сколько смог. Теперь моё послушай.

Я откинулся на скамье. Спорить стоя сил уже не было, сидя, впрочем, тоже не особенно хотелось. Рэн остался возле очага, только теперь смотрел на отца внимательно и мрачно.

— Громовой Очаг живёт на этом камне дольше, чем помнят имена за моей спиной, — продолжил дед. — За это время люди теряли крылья, хоронили детей и делили одну меру зерна между тремя домами. После каждой такой беды оставалось слово. Где можно пройти. Сколько брать у кромки. Кому отдавать сильную скорлупу, когда в соседнем доме умерла линия. Большая часть обычая появилась потому, что однажды кто-то поступил по собственной воле и другим пришлось платить.

Он говорил ровно, однако прежней простоты в голосе уже не осталось. Возвращались длинные фразы, знакомые слова про род и память. Я видел, как старик понемногу снова становился главой Очага.

— Ты спрашивал, почему нельзя просто открыть Горло. Потому что там умерли наши. Почему я не поднял второй сбор вслед за первым. Потому что сейчас под седловиной уже лежат двое, а третий дышит через раз. Почему мы думаем о Совете, когда твой дракон голоден. Потому что после решения Совета у этого дома могут забрать выход к корню на целую весну. Тогда отвечать станет уже весь Очаг, и твой Сухарь первым почувствует цену.

— Я всё это слышал раньше.

— Слышал, — согласился дед. — А сегодня сказал, что тебе плевать.

Уязвлённость впервые вышла в его голосе открыто. Старик чуть нажал пальцем на камень Вейра. Сланец качнулся и лёг ровнее.

— Мне много лет было плевать на тебя, дед? — спросил я. — Когда я ушёл за камень.

Костяные пальцы дёрнулись.

— Нет.

— Тогда не делай вид, будто мои слова родились из нежелания понимать трудности Очага. Я их вижу. Только каждый раз выходит, что ради сохранения порядка кто-то должен лечь под него. Сегодня Сухарь. Раньше я.

— Я этого и не говорил.

— Ты к этому ведёшь.

— Я веду к тому, что правду мало выкрикнуть за Столом, внук. После неё остаются люди. Тебя услышали. Теперь им жить рядом с твоими словами.

Я потёр ладонью лоб. Голова начинала болеть возле висков, и отцовское присутствие у очага только усиливало тяжесть. Всё вроде звучало разумно. Очаг действительно нельзя было выдернуть из племени и поставить отдельно. Только дед снова брал широкую правду и накрывал ею один конкретный вопрос.

— А мне жить рядом с вашими решениями, — сказал я. — Эта часть тоже остаётся.

— Остаётся.

— Тогда в чём мы спорим?

Дед поднял на меня взгляд.

— Ты потребовал права отвечать за себя. Я всё это время пытался дать тебе другое. Место под крышей, своё слово перед Советом, защиту от тех, кто захочет назвать тебя чужим. Ты решил, что такая защита снова делает тебя мальчиком, которого можно отставить в сторону, пока взрослые разговаривают.

— Сегодня именно так и вышло.

— Вышло, — повторил он и медленно кивнул. — Значит, пришла пора перестать делать вид, будто одно можно удержать без другого.

Рэн оттолкнулся от стены.

— Отец, к чему ты ведёшь?

Дед повернулся к нему.

— Он хочет отвечать сам.

— Аррен истощён, едва держится на ногах, и понятия не имеет, как Вейр поведёт разговор перед семью родами. Там считают не искренность, отец. Там считают слово против слова, и Вейр начнёт как раз с того места, где Аррен слабее всего.

— Научится.

Отец сделал шаг от очага.

— Совет послезавтра. Ты собирался говорить за признание внука своим, отвечать по обету и объяснять сбор у кромки. Без твоего слова Вейр разберёт его прежде, чем мальчишка поймёт, какой вопрос ему задали. Первого же острого вопроса Вейра он не поймет.

— Тогда поймёт второй.

— Второго ему могут не задать.

Дед посмотрел на Рэна устало.

— Ты слишком долго жил при Троне, сын. Там человеку и правда могут не задать второго вопроса. Здесь пока говорят по кругу.

— Вейр и круг умеет замкнуть вокруг чужой шеи цепь.

— Умеет. Пусть Аррен сам увидит и получит опыт.

Рэн помолчал, и его голос, когда он снова заговорил, стал суше обычного.

— Я боюсь именно этого, отец. Ты снимаешь с него защиту зза сутки до того часа, когда она понадобится больше всего.

Я перевёл взгляд с одного на другого. Холод внутри вернулся, хотя теперь сидел выше, возле самого горла.

— Дед, говори прямо.

Он не ответил сразу. Живая рука легла на чёрный камень целиком, закрыв белую выемку.

— Второй камень касается моего приказа, — сказал старик. — За ним я отвечу сам. До рассвета пошлю Вейру слово. Тройную меру корня Каменной Жиле отдадим, когда сбор вернётся. Одного человека с первого весеннего выхода сниму. За нарушение кромки расплатится глава, который его допустил.

— А сильная скорлупа? — спросил Рэн.

— Право первой очереди уступлю. В нашем доме сейчас действительно хватает крыльев, даже если часть из них стоит здесь гостем.

Отец резко втянул воздух.

— Ты отдаёшь Ветряным лучшую кладку из-за одного ночного срыва?

— Из-за моего приказа поднять звено без слова хранителя.

— Ты сам решил не принимать эту сделку.

— Тогда я собирался нести оба камня за внука.

Он произнёс последнее слово сухо. Потом повернулся ко мне.

— Теперь понесу только свой.

Смысл дошёл сразу, хотя несколько мгновений я всё равно сидел, ожидая продолжения.

— Первый камень останется, — сказал я.

— Останется, — подтвердил дед и провёл пальцем по белой выемке камня, будто хотел стереть с неё что-то, чего стереть уже было нельзя. — Тем же, каким лежал.

— Тот, которым оспорили моё возвращение.

— Да.

— И перед Советом ты больше не станешь говорить за меня.

Дед убрал ладонь с камня.

— Я подтвержу то, что видел собственными глазами. Скажу, как встретил тебя в Ясной Степи. Скажу, что признал своей кровью и впустил под крышу. Врать ради тебя не стану. Твои поступки объяснять тоже не буду. На вопросы о трёх нитях, Клане и том, кем ты вернулся, ответишь сам.

Рэн подошёл к столу так быстро, что полы рубахи качнулись возле колен.

— Ты понимаешь, что делаешь? Первый камень ударит и по тебе. Вейр докажет, что старшинство Громовых держится на человеке, чьё решение сам Очаг уже перестал защищать.

— Пусть доказывает.

— Белое Крыло ещё можно поднять. Я договорюсь.

Что-то в его голосе заставило меня посмотреть внимательнее. Рэн сказал это слишком уверенно, словно разговор уже начался и требовалось только довести его до конца. Впрочем, сейчас сил разбирать отцовские тайны не осталось.

Дед качнул головой.

— Поднимать роды за спиной Аррена больше не станем. Он сказал, что место за столом ему безразлично. На совете получит возможность объяснить семи старшим, какое место ему всё-таки нужно.

— Это обида, отец.

Дед не ответил сразу. Опустил взгляд на чёрный камень, провёл по нему костяным пальцем, будто проверял, не сдвинулся ли за разговор, и только потом снова поднял глаза.