Товарищ военврач IV (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 18

Я взял в руки рентгеновские снимки, закрепил их обычными бельевыми прищепками прямо на створке окна, и провёл карандашом по линии перелома.

— Итак, коллеги, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и размеренно. — Перед нами классический случай для внеочагового остеосинтеза. Оскольчатый перелом обеих берцовых со смещением и формирующимся укорочением. Наша задача — восстановить длину конечности, сопоставить отломки и зафиксировать их таким образом, чтобы исключить вторичное смещение. При этом — сохранить подвижность в суставах и дать пациенту возможность ходить. Понемногу — сразу, полноценно — через пару недель.

Один из травматологов Данайтиса, тот, что был пониже ростом, но пошире в плечах, кашлянул и подал голос:

— Товарищ Николин, вы сказали «ходить через пару недель». При таком переломе даже гипсовая повязка требует не менее месяца. Вы в этом уверены?

— Совершенно, — я кивнул, беря в руки первое кольцо. — В этом и заключается принципиальное отличие метода. Традиционная гипсовая иммобилизация выключает конечность из работы, что ведёт к атрофии мышц, к потенциальной деформации суставов. Мы же создаём внешний каркас, который берёт на себя нагрузку. Смотрите.

Я поднёс кольцо к ноге Козырева, прикидывая диаметр.

— Вот здесь и здесь, — я указал карандашом на снимок, — мы проведём по две пары перекрещивающихся спиц: одну пару на уровне верхней трети голени, вторую — на уровне нижней. Спицы фиксируются в кольцах. Кольца соединяются между собой резьбовыми стержнями. Вращая гайки, мы можем постепенно изменять расстояние между кольцами, тем самым дозированно растягивая кость. Без больших разрезов, кровопотери, гипса и последующей атрофии. Пациент просто встаёт на ноги, на обе, и ходит, прямо в аппарате.

Травматологи переглянулись. Тот, что повыше, поднял одну бровь, но в его глазах не было сомнения, а один лишь голодный, жадный профессиональный интерес.

— Работаем, — скомандовал я.

Первая спица, тонкая и острая, как шило, вошла в кость с характерным хрустом. Я работал привычно быстро, но аккуратно, помня расположение сосудисто-нервных пучков в тканях, куда точно не следовало тыкать железками. За моими движениями следили все в операционной, оценивая и запоминая каждый жест, каждое слово. Оксана подавала инструменты молча, ориентируясь на мои краткие команды, и не ошибалась даже в незнакомых и непривычных блестящих деталях. Катя Белова ассистировала под другой рукой. Мы с Данайтисом лишь однажды пересеклись взглядами над операционным столом, и я, кажется, заметил в его глазах одобрение.

Операция длилась чуть больше часа. Пришлось отложить два штифта — на них почему-то оказалась нарезана резьба не под нужные мне гайки. Очень порадовало то, что все детали были предоставлены с запасом. Не радовало то, что теперь ни деталей, ни запаса не оставалось. И то, что одну из дуг пришлось прямо во время операции «догибать» руками — исходный угол оказался неверным, а выяснять, на каком этапе была допущена ошибка, в чертеже или при изготовлении, не было времени.

Когда последняя гайка встала на своё место затянутой, а конструкция из колец и спиц надёжно зафиксировала отломки, я отошёл от стола. Спину привычно потягивало от напряжения, мышцы над лопатками застыли в камень, но с удовлетворением от хорошо сделанной работы эти мелочи не шли ни в какое сравнение.

Козырев медленно приходил в себя. Он заморгал, фокусируя взгляд и тут же уставился на свою ногу, будто оплетённую блестящей металлической паутиной. Спицы уходили прямо в кожу, «в мясо», соединяясь с кольцами, и вид у всего этого был, прямо скажем, непривычный. А для сорок первого года — и вовсе инопланетный, фантастический.

— Это чего это, Вань? — спросил он хрипло, не в силах оторвать взгляд от своей голени.

— А это, Митяй, новая директива партии, — влезла Оксана, вытирая руки полотенцем и улыбаясь одними глазами. Я заметил, как дрогнули уголки губ у Владислава Осиповича. — Всем, кто на сломанных ногах скакать надумает — сперва на ногу такую городьбу наводить, а потом и на башку их дурную, да спицами внутрь, если там понимания важности текущего момента нету никакого!

— Не пугай героя, Оксь, — улыбнулся я, перехватывая инициативу. — Эта конструкция, — я слегка постучал карандашом по кольцу, отчего оно издало лёгкий глухой звон, — позволяет перенести нагрузку со сломанных костей на внешний каркас. Можно ходить, опираясь на ногу. Но без фанатизма, конечно. Видишь вот эти гайки? Поворачивая их, мы можем менять расстояние между кольцами. По мере того, как будет нарастать костная мозоль, будем постепенно, миллиметр за миллиметром, выравнивать длину конечности. Так что к весне будешь снова бегать, как новенький, на одинаковых ногах. А пока — ходить важно, по-генеральски. Медленно, зато без костылей.

— А есть предел? — вдруг спросил высокий травматолог, не отрываясь от своего блокнота. — Насколько можно увеличить длину конечности?

— Ну, наверное, пока не надоест, — пожал я плечами. — Можно и на полметра растянуть, если задаться целью. Но, как говорят хирурги, зачем? Тратить годы на то, чтобы отрастить человеку ходули? У этого метода другая задача: восстанавливать повреждённые конечности, исключая возможность инвалидизирующих укорочений. Ведь если одна нога на ладонь короче другой, да даже если на четыре-пять сантиметров — это уже приговор, «нестроевик», дорога в писари или складские учётчики.

Слово «писари» заставило Козырева вздрогнуть. Он посмотрел на свою ногу, на этот металлический каркас вокруг неё, уже без прежних страха и недоверия. Теперь во взгляде его читались лишь огромное облегчение и уважение. Было такое чувство, что он вот только что осознал вполне себе возможную перспективу сменить армейскую разведку на тыловые склады, и трезво содрогнулся.

Два врача Владислава Осиповича продолжали строчить карандашами в блокнотах. Кажется, уже во вторых по счёту — первые они исписали ещё при подготовке к операции. Не прекращали писать и в процессе, пока я сводил отломки, фискировал штифты. Думая о том, что следующим заказом Таниному папе или товарищам с Энгельса будут пластины и спицы, болты и шурупы, целый набор.

На то, как Козырев осторожно слез со стола и ушёл в свою палату, озираясь время от времени недоумённо, поддерживаемый Колей и Ваней Губерманом, Данайтис смотрел крайне задумчиво.

— Отличная работа, Иван Николаевич. Думаю, основные моменты мы поняли, дальше поможет только практика. Так ловко управляться с этими деталями сразу не выучиться.

Я постарался сохранить невозмутимое лицо, думая о том, что опять прокололся, как неумелый шпион, и что версия о придуманном мной чудо-аппарате, которым ещё только предстояло научиться пользоваться, полетела к чёртовой матери. Ну не разведчик я, не разведчик. Я — врач, который не мог себе позволить лишнюю задумчивость или театральность над «загруженным» наркозом пациентом. Потому и работал привычно, быстро.

— На десятый день сделаем контрольные снимки. Там будет соединительная ткань, её мы, конечно, не увидим, но если будет опасность вторичного смещения или образования ложного сустава — заметим и исправим, — да, «стрелки перевёл» я слишком уж «в лоб», но ничего умнее не придумалось. Травматологи застрочили в блокнотах ещё яростнее. — Через три недели начнётся обызвествление, и на рентгене костная мозоль станет видна. Формирование закончится через два-три месяца, полное сращение наступит в течение четырёх-шести месяцев… Наверное.

Последнее слово, будто брошенное вдогонку тезисам, известным по учебникам и практике прошлой жизни, прозвучало, как мне кажется, довольно странно, но коллеги внимания не обратили. Или сделали вид, что не обратили.

— Блестяще. Я повторюсь, это отличная работа. И широкая перспектива применения. Думаю, в ближайшие дни мы досконально изучим этот метод, сравним выводы и результаты с теми, что получат коллеги в Москве и Новосибирске. Но в его пользе и эффективности я и так не имею никаких сомнений.