Товарищ военврач IV (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 17

— Тем более. У вас светлая голова и золотые руки, коллега. Я понимаю, что вы вряд ли послушаете моего совета.

Я вздрогнул, поняв, что он только что озвучил мою же мысль. Видимо, никуда оно не девалось, то самое профессиональное и личное понимание двух хирургов, двух патриотов, двух русских мужчин.

— Я бы рекомендовал хотя бы треть рабочего времени отводить на лекции или показательные операции. Или совмещать одно с другим.

— А кому читать? — только и спросил я.

— О, в учениках недостатка не будет, — улыбнулся он, судя по голосу. — Сейчас готовятся ускоренные выпуски хирургов. Из Воронежа, из Рязани приедут в первую очередь. После — из Пензы и Саратова. И наверняка — из Москвы. Хотя, пожалуй, персонального вызова в столицу вам следует ждать быстрее.

Наверное, у меня на лице даже в темноте отразилось моё отношение к подобным вызовам, потому что он улыбнулся ещё шире, и пояснил:

— Вы же не думаете, что Николай Нилович или Ефим Иванович сами поедут к вам на лекции с тетрадками, на перекладных, под бомбами?

Я только головой покачал, давая понять, что вовсе не настаиваю на том, чтобы начальник Главного военно-санитарного управления, товарищ Смирнов, или уж тем более главный хирург Красной Армии товарищ Бурденко тряслись по дороге сюда, теряя время, которого им наверняка и так остро не хватало. Память подсказала, что в сентябре 1941 года Бурденко попал под бомбардировку где-то возле Ленинграда, был контужен, перенёс инсульт, спровоцированный контузией, и сейчас находился или в Куйбышеве, или в Омске. Судя по тому, как пропала улыбка с лица Данайтиса, он тоже думал об этом же.

— Я приложу все усилия, Владислав Осипович, — честно ответил я. От всей души порадовавшись тому, что это был не приказ старшего по званию, а лишь личная рекомендация от опытного коллеги.

— Не сомневаюсь в вас, Иван, — кивнул он. — Продолжайте работать, продолжайте учить и изобретать. Про ваш аппарат остеосинтеза в управлении уже ходят невероятные байки, но Валентина Валентиновна затребовала себе опытные образцы и копии всех ваших записей. Наверное, уже и опробовать довелось… Гориневская, главный травматолог, — пояснил он, когда заметил, как я повернул голову.

— Вот как? Здорово, — ну, этого стоило ожидать, конечно. Энтузиасты — энтузиастами, но сделать что-то между сменами на заводе Тамбова по просьбе странноватого военврача третьего ранга — это одно. А… а я даже думать не хотел, кто и кому ставил задачи по изготовлению того прототипа, который уже могла опробовать главный травматолог Красной Армии.

— Я ожидаю завтра-послезавтра свой образец. Если вы ещё будете в Тамбове — можно было бы провести показательную операцию, — предложил я.

— Завтра точно буду. А вот на новоселье остаться, увы, никак не смогу. Но непременно пришлю подарок на свадьбу, — я слышал, как он улыбается, и сам улыбнулся в ответ. В темноте, которая сейчас никакого значения для нас не имела.

— Вань! То есть товарищ Николин, — быстро исправился и сбавил громкость Коля, увидев рядом со мной Ванько и Данайтиса.

После полудня следующего дня, после обхода и осмотра процедур с «зеркальными камерами», мы сидели за нашим угловым столом в столовой, Зина только что отошла, оставив перед нами полные тарелки, отдать должное содержимому которых никто не постеснялся. Война, как говорится, войной…

— Товарищ дивврач, разрешите обратиться… — начал Чарный, подходя к нам строевым шагом.

— Разрешаю. Не тянитесь, сержант, тут все коллеги, все медики, — махнул рукой с зажатой в ней горбушкой Владислав Осипович.

— Товарищ… короче, там Танин папка прискакал на рысях, и у него чемодан целый железяк каких-то с собой. Глянешь? — выпалил Коля.

Я едва ли не с болью посмотрел на алый аж борщ, над которым клубился парок, на горбушку ржаного, которую только что натёр по глянцевой корочке долькой чеснока.

— На правах старшего, в том числе по званию, приказываю безжалостно уничтожить продовольствие, а уж потом приступать к работе. Работа никуда не денется, а бросать такой борщ — просто недопустимое хамство! — спас ситуацию Данайтис, показав наглядным примером, как следовало уничтожать первое, а за ним и второе. И компот.

Мы и упавший за наш стол по жесту дивврача Коля смета́ли всё за считанные минуты и быстрым шагом покинули царство Плетнёвой, составив подносы с пустой посудой на этажерки на колёсиках. Которых, кстати, ещё позавчера тут, вроде бы, не было. Видимо, изобретательство — крайне заразная штука.

— Товарищ Николин! Всё готово! — отчитался начальник цеха, с гордостью кивнув на фибровый чемодан вполне приличного размера.

— Отлично! Коллеги, это — товарищ Сухоруков, Степан Фёдорович, с завода «Ревтруд». Это Владислав Осипович Данайтис, дивизионный врач, и Иван Аркадьевич Ванько, военврач первого ранга, — представил я их друг другу.

Танин папа онемел, переводя глаза с одного на другого, пытаясь одновременно и встать по стойке «смирно», и оправить спецовку. И то, и другое получалось весьма посредственно.

Но на него никто особо уже и не смотрел — три врача уселись на корточки прямо в коридоре, глядя в распахнутый чемодан, как в раскрытую остросюжетную книгу. Как по мне — так в шедевр мировой литературы, по крайней мере медицинской — точно.

Здесь в специальных отделениях, заботливо и аккуратно вырезанных в плотно подогнанных досках, лежали спицы, штифты, кольца и дуги. И от тех, какие я видел в моём времени, кажется, почти ничем не отличались. В углублениях под крышечками обнаружились шайбы разных толщин и гайки, обычные и «барашки».

— Коль! Хватай всё это добро, срочно найди Оксану, пусть разберёт по биксам — и в автоклав! У нас же в пятой сложный перелом был? — мозг заработал быстро, но ему неожиданно помогли.

— Товарищ Николин, возможно, есть шанс помочь капитану Козыреву? — откуда за спиной взялась Окся, я не понял, и даже то, что она предлагала, дошло до меня не с первого раза. Но зато уж когда дошло…

— Точно! Товарищ Смирнова! Организовать стерилизацию инвентаря, подготовить третью операционную и ранбольного Козырева! — я аж выдохнул, улыбаясь, глядя в серые глаза героической и железной, но такой родной военфельдшера.

— Будет сделано! Тащи за мной этот гроб с гвоздями, Коль, мать-то его, — привычно отреагировала она, а Данайтис только хмыкнул.

Операционная была освещена очень ярко для этого времени, но мне всё равно казалась полутёмной. Восемь керосинок, «летучих мышей», свисали с потолка на разной высоте, тени по стенам подрагивали, будто от нетерпения. На инструментальном столике, накрытые стерильной салфеткой, рядами лежали детали будущего аппарата: кольца разного диаметра, тонкие, как вязальные иглы, спицы, дуги, гайки-барашки, шайбы. Откинь марлю — и всё это богатство замерцает матовым блеском нержавеющей стали. Тамбовские мастера-умельцы не подвели, и руки у них совершенно точно были золотые.

Капитан Козырев, уже «загруженный» эфиром, спал на операционном столе. Его правая нога, со следами недавнего геройства, была уложена на специальную ортопедическую подушку. Оскольчатый перелом обеих берцовых, осложнённый смещением. Леонид Ильич Степанов, наш гениальный рентгенолог, расстарался и сделал две прекрасные проекции, по которым было видно, что кости сходиться никак не хотели, а сама нога стала заметно короче. Хотя это было видно и без снимков. Тот самый бросок с ножом во время ночной атаки фашистских диверсантов на госпиталь, стоил Митяю почти четырёх сантиметров длины правой ноги.

Вдоль стен собрались все: Серафима, Гена, Губерман и Николай Сергеевич. У стола были Оксана с Катей и, конечно, Данайтис с двумя своими ассистентами — хмурыми, коротко стрижеными мужчинами. Большой опыт прошлой жизни и маленький — этой в один голос говорили мне: эти двое не фтизиатры или гигиенисты, это совершенно точно травматологи, притом опытные, матёрые. Тишина в операционной царила такая, какая бывает, наверное, в театре перед важной премьерой. Или на рассвете перед боем.