Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 21

— Тебе нужно паутинное полотно? — голос Монаха вернул ее в реальность.

— Да… Да! Я должна найти прабабку Епимаха Василича. Она была самой лучшей пряхой и давным-давно выткала нить из паутины и связала полотно для…

— Младшего правнука. — кивнул Монах.

— Откуда знаешь? — Дуня уставилась на него во все глаза.

— Неважно. Вот что, Дуня. Ты останешься здесь. За полотном спущусь я.

— Но…

— Никаких но! Иначе Марыська меня забодает.

— Марыся может, — Дуня невольно улыбнулась, вспомнив милую свою наставницу-секретаря, и все сразу встало на свои места. Глупое волнение отступило, Дуня снова обрела уверенность и силу.

— Прабабку легко узнать. Ей в детстве ухо крыса погрызла. В бане без присмотра оставили, а банник не доглядел. — Епимах Василич протянул Монаху березовый прут. — Вот, держи чужеземец. Он тебя обратно выведет. И запомни главное: как на дне окажешься — не ешь, не пей, через плечо ничего не пробрасывай, даров не принимай и сам без спросу ничего не тащи кроме полотна. Все понял?

— Так точно! — Монах взял под воображаемый козырек.

— Ну, если понял, шагай. И корзинку свою возьми. Пригодится.

Подхваченный водоворотом Монах расслабился и плавно опустился на дно. Несмотря на довольно сильное течение здесь сильно и неприятно пахло тухлятиной, гнилой древесиной и несвежей рыбой.

В стороне от центра воронки было поспокойнее — в темно-зеленой полумгле размеренно колыхались заросли лохматых зеленых водорослей, похожих на хвощи, к толстым стеблям кувшинок, устремлявшимся вверх к свету, лепились спиралью закрученные раковины улиток-прудовиков. Из темного ила проглядывали желто-коричневые раковины перловиц и золотистые круглые «пуговицы» катушек.

Наполовину скрытые илом коряги Монах принял поначалу за обитателей омута, а лениво проплывшего мимо гигантского сома — за водяного. Однако огромная рыба равнодушно проследовала мимо, не выказав к новенькому должного интереса. Следом промелькнула стайка мелких серебристых рыбок, подгоняемая красноперым окуньком.

Монаху не доводилось раньше бывать на дне.

Дышалось ему легко — этим он был обязан одной из особенностей, проявившейся после полученной от упыря рваной раны.

В глазах немного двоилось от ряби, и сидящая на плоском валуне баба в летах слегка расплывалась. Выглядела она устрашающе — насквозь промокший сарафан облепил рыхлое тело, на торчащих из-под него синюшного цвета ногах не хватало пальцев, длинные смахивающие на проволоку волосы почти полностью занавешивали раздувшееся лицо и осоловелые рыбьи глаза. Баба возила по волосам деревянным гребешком, тщетно пытаясь разделить спутанные пряди.

При появлении Монаха она завозилась, собираясь сползти с камня, но сбоку раздались звучные шлепки — взбаламучивая ил по дну ползло переваливающееся нечто. Монах не сразу разглядел, что под рваным армяком и сплетенной из куги шапкой скрывается дряхлое человекоподобное существо.

— Чууую… гооостя… Чууую… гооостя… — голос старика оказался неожиданно жирным, текучим.

Баба неуклюже поковыляла ему навстречу, помогла подняться, подставив круглое плечо. Утвердившись на тонких длинных ногах, водяной, а это был он, уставил на Монаха белые глаза без зрачков и шевельнул короткими плавниками, расположенными на месте ушей.

— Меееченый… чего наааадо?.. зачем пришееел?

Монах счел необходимым поклониться и поглаживая привычно засаднивший шрам, передал водяному привет от мельника.

— Чтоб его раки разорвали! — недовольным котом фыркнул старикашка, перестав тянуть гласные. — Обманул меня, стервец! Подсунул в обмен на топор чучело из соломы!

Баба подвела его к камню, помогла усесться, подсунула под спину для удобства ком серых осклизлых водорослей.

— Чего зенки пялишь? Ослаб я после спячки. Давно жертв не получал. Ты вон тоже ничего не принес…

— Отчего же. Принес гостинец. — Монах выразительно тряхнул корзинкой, из которой торчала берестяная бутыль.

— Так давай! — водяной протянул перепончатые трехпалые ладони, но Монах быстро завел руку с корзинкой за спину.

— Позже, отец. Есть у меня к тебе вопросик.

Переданная в дар мельнику Агашкой березовица была настояна на хмелю и полыни, а донная нечисть не любила и боялась эту траву. Поэтому Монах решил придержать ее на всякий случай, поскольку водяному не доверял.

— Дразниться удумал? — негодующе взбулькнул старикашка. — Не погляжу, что меченый — напущу на тебя русалок!

Эта мысль, видимо, очень ему понравилась: заквакав лягушкой, водяной принялся шлепать по воде ладонями и подсвистывать.

Почти сразу, откликнувшись на зов хозяина, из-за водорослей потянулись русалки.

Они ничем не напоминали описанных в книгах и изображенных на картинах призрачных прекрасных дев: высокие и низкие, худые и толстые, со спутанными нечёсаными волосами все как одна имели рыхлую синюшную кожу и мертвые пустые глаза. Растянув в улыбке безгубые лягушачьи рты, русалки дружно повернулись к Монаху и завели бессловесную монотонную песнь. По мере того, как нарастал звук — усиливалась и боль, отдающаяся от шрама в голове.

— Уйми своих красавец, хозяин, — не выдержал Монах. — Не в опере же! И вообще — мне больше по нраву танцы.

— Будут и танцы! Они поведут, ты подхватишь. Кхе-хе-хе… — водяной почесался и махнул русалкам. — Потешьтесь, бабоньки. И меня потешьте. Давно ко мне людишки не попадали. Заскучал…

— Ты это прекрати, хозяин! — заподозрил неладное Монах. — Я сюда не танцевать пришел.

— Сперва потанцуешь. Потом — защекочут… — продолжил ворковать водяной. — Прислуживать мне станешь. Прежние-то служки почитай полностью разложились.

— Погоди, хозяин! Дело у меня к тебе! — заторопился Монах, но русалки оттеснили его от водяного, потянулись к лицу холодными пальцами с отслоившимися ногтями, принялись дергать за волосы и щипаться.

— Наш, наш, нашшш… Будешь с нами, с нами, с нами!..

Защитная опояска с хевсурским узором против них почему-то не сработала, и Монаху пришлось отбиваться прутом. С противным чавканьем тот ударялся о лица и тела, и по сторонам брызгало вонючим: ошметками кожи, кусочками полусгнившей ткани, размазанными от ударов белыми личинками.

Несмотря на понесенный ущерб, утопленницы не отступали, и тогда на помощь Монаху пришла свитая Агашкой из соломы куклеха. Выскочив из корзинки, задорно завертелась юлой, замелькала среди водорослей, удаляясь все дальше, и русалки потянулись следом, потеряв к Монаху интерес.

Доносящееся со стороны камня довольное бульканье смолкло. Водяной покряхтел, пуская пузыри и милостиво махнул перепончатой дланью:

— Повеселил, меченый. Зарос я ряской от скуки. Нету здесь обчества. Бабы как были дурами, так и осталися. Только и знают, щекотаться, сплетничать да за мельником подглядывать. Болотник, бывает, что захаживает. Но редко… Чего молчишь?

— А что говорить? — передернул плечами Монах. — Я к тебе со всем уважением. С подарочком. А ты сразу русалками затравил!

— Так давай! Давай подарочек! — нетерпеливо заклокотал водяной.

— Э, нет, хозяин. Сначала поговорим. Есть у меня к тебе вопросец.

— Поговорим. — покладисто согласился водяной. — Только ты, дорогой гостенек, по обычаю сперва откушай моей еды да отпей из моей чаши.

Он хлопнул в ладони и скомандовал:

— Подавай, Мамуся!

Тенью застывшая за камнем баба-утопленница отмерла и полезла под корягу.

— Гостеприимство твое известно далеко за пределами мельницы! — отвесил комплимент Монах, про себя лихорадочно соображая, как откреститься от навязанного угощения. — Епимах Василич говаривал…

— И слышать про мельника не хочу! Задери его раки! — вскинулся водяной. — Какой год жертву нормальную принести не может. А обещался!

— Между нами говоря, я его на брехне поймал, — сменил тональность Монах.

— Это на какой же? — выпучился бельмами водяной.

— Говорил, что его прабабка у тебя в омуте прижилась. И будто бы первейшая пряха, даже из обычной паутины может полотно выткать.