Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна - Страница 20

— Ничо, сами вернут. Куда денутся. Моя мельница одна на всю округу. — Епимах Василич сгреб сено в стожок и обернулся на Дуню — хватит ли ей столько.

Дуня ответила, что хватит и попросила принести любые старые штаны и рубаху.

— Я тебе особенную принесу, с зашитым в подолу клоком. От черного козла шерсть мне одна зна́ткая туда вложила да накрепко приметала. Я в той рубахе мельницу запускал.

Пока мельник ходил за вещами, Дуня набила солому в валявшийся в сарае мешок, накрепко перевязала бечевой. Торчащие из прорех соломины походили на рожки, и Дуня призадумалась — не нарисовать ли еще и лицо? Но быстро отмела эту затею.

Когда мельник вернулся — утрамбовала солому в каждую из узких штанин, скатала подобие тулова, напялила поверх рубаху и перехватила в нескольких местах веревкой, навязав узлов. Приладив к тулову голову, полюбовалась на дело рук своих и приподняла чучело, пытаясь его посадить. Голова-мешок тут же съехала набок, но Дуня не стала её выправлять — решила, что для водяного сойдет и так.

Мельник наблюдал за процессом, не вмешиваясь, и лишь вздыхал. Но в конце все же не сдержался — выразил сомнение, что водовик удовлетворится этой жертвой. Настолько жалким и кривым получилось пугало.

Дуня смолчала. Побродив по сараю, нашла несколько куриных перьев и медленно стала водить ими по фигуре, начитывая по слогам наговор. Слова всплывали в голове безо всяких усилий, мгновенно составляясь в нужные фразы:

Отвод творю, заговариваю,

заговор читаю, наговариваю.

Пусть глаза явное не увидят,

Пусть его за мнимое примут.

Пусть перья дурман навеют.

Очи туманом переметут.

Слово сказано, дело слеплено,

Омороченным очам быть заповедано.

Крепко слово. Верно дело.

Аминь.

На последнем слове Дуня воткнула перья в прореху на мешке и плюнула туда же. Позади довольно подкрякнул мельник.

Дуня оглянулась и скомандовала:

— Епимах Василич, тащи его к реке.

— Под колесо лучше, матушка. Там, где омут.

— Давай под колесо, — разрешила Дуня и пошла вслед за мельником, бережно повлекшим на вытянутых руках соломенного уродца.

Опустив уродца на воду, Епимах Василич подтыкнул его подальше багром, и под колесом забурлило, загудело, закрутилось водоворотом и поглотило поднесенную водяному жертву.

Как только пугало кануло вниз, поверхность воды разгладилась. А потом с легким всплеском из нее выпрыгнул топор и шлепнулся мельнику под ноги.

К обмотанному водорослями топорищу налипли ракушки, полотно взялось ржавью. Епимах Василич рухнул возле топора на колени и истово что-то зашептал.

— Здравы будьте, добрые люди! — громкий веселый голос прозвучал так неожиданно, что Дуня подскочила и замерла, увидев на мосту, высокого крепкого незнакомца в джинсах и куртке.

Этого не может быть! Ей чудится, да? Она просто переколдовала, вот и мерещится всякое.

Или это мизгирь незаметно покопался у нее в голове и создал из лесных теней да невесомой паутины призрачного героя ее девичьих грез? В юности Дуня, как и многие девочки, придумала себе кумира. Идеал, о котором она и мечтать не решалась — просто восхищалась издали, раз за разом пересматривая старый фильм о лишнем дне первого месяца лета. Артист, играющий королевского менестреля, давно покинул этот мир, а в кадре он жил, страдал и танцевал так прекрасно и талантливо, как умеют это делать балетные. И вот теперь он смотрел на нее с моста и точно так же улыбался!

Бормотание позади умолкло. Мельник встал рядом с Дуней, выразительно поигрывая заново обретенным топором.

Блондина это нисколечко не смутило:

— Хорошо меня здесь встречают. Вчера — дубиной, нынче — топором. Нашли, значит? Это добрый знак!

Под угрожающее сопение Епимаха Василича и потрясенное Дунино молчание он приблизился, помахивая корзинкой, из которой выглядывал берестяной туесок и смахивающая на небрежно скрученное мочало куклеха.

Вблизи он оказался постарше, чем привиделось Дуне сначала. Стало ясно, что эффектный холодный блонд на волосах — вовсе не отличная работа профессионала, а ровная сплошная седина. А багровая отметина на щеке — рубец от давнего шрама.

Как он оказался здесь? Как смог перенестись в прошлое⁇ Откуда узнал про топор⁇

Первым нарушил молчание мельник. Обретя топор, он разительно изменился — плечи распрямились, в голосе зазвенела сталь. Нависнув над незнакомцем, он грозным голосом поинтересовался — чего тому понадобилось на мельнице?

— Я к вам из Перги. С приветом от Панкратия Власовича и его внучки Агаши. Гостинец принес. — продолжая улыбаться, блондин поставил на землю корзинку и, потирая шрам, представился. — Монах.

— Монаах? — нахмурился Епимах Василич. — Отчего же одежа на тебе не таковская… кургузая одежа… и материя ненашенская?

— От того, отец, что я издалека к вам. Она вот знает, из каких мест.

— Ничего я не знаю… — напряглась было Дуня, но Монах перебил, одним лишь словом внеся в душу смятение.

— Замошье. — это прозвучало как пароль.

А потом он без запинки перечислил имена ее дорогих помощников.

— Откуда тебе про них известно? — Дуня заговорила громко, пытаясь заглушить отчаянный стук собственного сердца. Внутренний голос давно вопил о чем-то, но слова перепутались в голове.

— Довелось познакомиться. Совсем недавно их видел. Славные ребятишечки.

— Как они?

— Скучают. И ждут.

— Я тоже скучаю, — Дуня сглотнула и задала, наконец, самый главный вопрос. — Как ты здесь оказался⁇

— Бабка Агапа поспособствовала переходу.

— Агапа! Но… зачем?

— За тобой пришел. Велено было найти и вернуть в целости и сохранности.

— Но… я… я еще не сделала, что должна!

— Это не страшно. Сделаем вместе. Я помогу.

— Чудно́! — усмехнулся в бороду мельник. — Ну, проходи что ли в дом, чужеземец.

— В другой раз, отец. У нас с девочкой дела.

— Я тебе не девочка! — сразу же ощетинилась Дуня. — И вообще — не мешай! Мне нужно на дно.

— Куда тебе нужно? — изумился Монах. Высоченная и бледненькая девица, с растрепанной косой и решительным взглядом, поначалу показалась ему невыразительной и обычной. Но в этот раз чутье, похоже, подвело.

— К водовику собралась, голуба наша. — мрачно сообщил мельник.

— Зачем⁇

— Паутинное покрывало забрать. От мизгиря защититься. Он меня почувствовал и сманивает. — Дуня не стала уточнять — кто такой мизгирь. Но блондин, похоже, ее отлично понял. Оглядел критически и буднично поинтересовался:

— А дышать ты там как собралась? Используешь заклинание головного пузыря?

— Представлю, что я русалка! — Дуня неожиданно рассердилась. Монах странным образом действовал на нее, одним лишь своим присутствием путая мысли и мешая сконцентрироваться. Вот и теперь, не продумав все окончательно, она шагнула к воде, но мельник успел перехватить и не позволил совершить глупость.

— Погоди, голуба. — обретя топор, он перестал называть Дуню матушкой и ведемушкой. — Я тебе проход отворю. Березовым прутом.

Он направился к затесавшейся среди ивняка молодой березке и аккуратно отсек топором от ствола одну из нижних веточек. Оборвал проклюнувшиеся маленькие листочки, пропустил ветку сквозь пальцы под бессловесное гудение. Монотонный звук напомнил Дуне шум пчелиного роя. Она смотрела познавательный фильм о жизни пчел и запомнила.

Прогудев некоторое время, мельник хлестнул веткой по воде. По гладкой поверхности немедленно протянулась длинная трещина и быстро начала расширяться. Дуня невольно подумала, что увидит ступени ведущие на дно, как в старой любимой сказке, но в открывшемся проходе висела чернота. Рассмотреть, что таится за ней, не получалось, и Дуня вдруг испугалась.

Что, если мельник прав и водяной не отпустит её обратно? Она, конечно же, будет бороться, попытается вырваться, но чары могут не сработать. Дуня привыкла не сомневаться в своих решениях и действовать наперекор всему. Но присутствие Монаха смущало, мешало собраться.