Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 9

— Нет.

— Почему?

— Потому что здесь её любой дурак поставит. Отсюда всё поле простреливается, и все это знают. Первая же мина — сюда. — Я показал левее, метров на шестьдесят, где траншея делала небольшой излом. — Там.

— Там ничего не видно.

— Там видно вот это. — Я провёл рукой вдоль траншеи. — Вся наша линия, сбоку. Они пойдут через поле, в лоб. Упрутся в проволоку. Встанут. И вот тогда — сбоку, вдоль. Как по коридору.

— А в лоб кто?

— В лоб Зайцев поставит второй расчёт, туда, где я не хочу. И пушки. В лоб есть кому.

— Это не по наставлению. По наставлению станковый пулемёт ставится с задачей…

— Товарищ лейтенант, у вас вместо личного оружия немецкий пулемет.

Он снял очки. Протёр целую линзу. Надел.

— Я скажу Зайцеву, что это моё решение.

— Скажите. Это правда. Вы командир взвода.

— Это неправда, Довнар. Но я скажу.

Брёвна нам достались от разобранного сарая — ротная повозка свалила их у дороги, в полутораста метрах от излома. Таскали и копали: Баранчук, который пришёл с Нюрой «попробовать, как ей у нас», копал за троих. Шилов копал плохо, но принёс откуда-то вторую лопату, и никто не спросил откуда. Вятка таскал. Я таскал. К пятому бревну таскали уже со вкусом.

У повозки образовался Зыков.

— Возьмёте — помогу.

— Ты уже помогал. Голосом.

— Вот именно.

Он набрал воздуху и выдал — Гмырёй, с высоты всей его сутулости, с висящими усами в голосе:

— «Это кто ж так бревно берёт⁈ За комель бери! Шевелись, пехота, немец ждать не будет!»

Подействовало не только на наших. Ополченцы, ставившие рядом колья под проволоку, тоже зашевелились быстрее. Зыков ходил вдоль, подгонял, распекал, командовал, где брать за комель, — голосом. Брёвна поехали.

Настоящий Гмыря появился минут через десять и встал за повозкой. Стоял. Слушал. Потом вышел, посмотрел на Зыкова, на брёвна, на ополченцев.

— Руководи до вечера, — разрешил он. — Я пока чаю попью.

И сел в тени.

Мы легли от смеха, но голос фальшивого Гмыри быстро вернул нас в строй.

Когда Зыков охрип, старшина его подозвал:

— Тише надо было. Ты меня слишком злым показываешь. Я свой голос берегу.

— Зыков, — позвал я.

— Ну?

— Звук — это половина кино?

— Половина.

— Команда — тоже звук. Записываю. Утром я был неправ.

— Утром вы меня в деле не слышали, — не стал спорить он.

Гринюк пришёл на закате, когда яма была почти готова. Молча посмотрел на неё, на поле, взял колышки. Отошёл, посмотрел, воткнул один. Отошёл, воткнул второй. Получилось ровно, с первого раза, как по нитке. Баранчук начал ворочать брёвна на накат.

В сумерках Шилов привёл лошадь — серую, немолодую, со сбитой холкой. Вёл на верёвке, и шла она, как идут те, кому всё равно куда, лишь бы кормили. Обозный обошёл её, заглянул в зубы, вздохнул и ударил с Шиловым по рукам, а руку потом машинально вытер о штаны. Гринюк ушёл с ними — к оси — и вернулся за полночь.

Раздачу мы прокопали. Шилов сходил с котелками и вернулся с пустыми: роздано всё, повар злой, черпаком машет.

Пошли к кухне всем расчётом. Каша действительно была роздана — это было видно по котлу и слышно по повару. Но по стенкам налипло прилично, а на дне пригорело ещё лучше.

— Помочь с мытьём, товарищ повар?

Повар посмотрел на меня. На шестерых с ложками за спиной.

— Мой, — разрешил он.

— Вятка, начинай.

— Мыть?

— Не торопись. Вдруг там ещё кого спасти можно.

Повар всё прекрасно понял и подал деревянную лопатку:

— По углам удобнее.

Котёл выскребли до звона, потом честно отмыли и отдраили песком. Повар смотрел с удовольствием хозяина, у которого работают.

— Пулемётчики, что ли?

— Первый расчёт. Нас теперь кормить надо.

— Вас прокормишь, — и прозвучало это у него почти ласково.

Комиссар позвал, когда стемнело. Блиндаж ему достроили — сапёры довязали накат к вечеру, и я знал, на чьих гвоздях он теперь держится. Внутри — стол из двери, лавка, лампа, кружка, чайник. Пахло землёй и морковью.

— Садись. Пиши.

Он положил лист и карандаш.

— Что?

— Рапорт. По Березино. Хижняк наградной на тебя хочет, без рапорта нельзя. Дата, место, обстоятельства. Коротко.

Я написал. Рука Довнара — а может, уже моя — легла на бумагу привычно. «В результате налёта расчёт установки выбыл из строя». «Занял место наводчика». «Повреждён один самолёт противника, второй отвернул». «Действовал совместно с красноармейцем Лапшиным».

Гурьев прочитал. Потом ещё раз.

— Чисто пишешь.

— В школе учили.

— Семь классов?

— Семь. Но хороших.

Он налил из чайника во вторую кружку, подвинул мне. Морковный. Горячий. Без сахара.

— Про Лапшина ты зачем?

— Без него я бы не знал, где горизонт, а где высота.

— Хижняк про Лапшина не писал.

— Хижняк там не был.

Гурьев отпил из своей.

— Ладно. Оставлю. — Он посмотрел на меня поверх кружки. — Артиллеристы сегодня приходили.

— Жаловаться?

— Шли жаловаться. Пока дошли — передумали. Показали акт про ведро. — Он поставил кружку. — Кто тебя учил акты писать?

— Никто, товарищ комиссар. Жизнь.

— Жизнь. А пулемёт вдоль траншеи ставить кто учил? Лейтенант твой рассказал. Про излом.

— Сам, товарищ комиссар. Посмотрел на поле — и понял. Ну и об кузов приложило.

— Приложило. — ровно повторил он. — Я тебе так скажу, Федя. Меня не интересует, что у тебя в голове. Меня интересует, что у тебя в руках. Пока в руках то, что надо, — голову держи при себе. Понял?

— Так точно.

— Иди. Завтра Зайцев будет орать про наставление. Скажешь — комиссар позицию видел и одобрил.

— Вы не видели.

— Увижу. Утром. — Он взял карандаш и стал писать что-то под моим рапортом. — Иди, пулемётчик Федя. Кружку оставь.

Накат положили при луне. Я вылез из дзота, и на бруствере сидел Коробов и смотрел на часы.

— Опоздал, — начал я. — Уже темно.

— Не опоздал. — Он опустил руку. — Стемнело в девять. Я пришёл без четверти. Спроси у своих. Полуторку связистам отдали. При мне. Санитар говорит: жди следующую. — Он достал из кармана пачку, целую, и положил на бруствер между нами. — Твоя.

— Из-за машины пришёл?

— Не только. — Он кивнул на дзот, на Нюру у повозки, на Гринюка, который в темноте на ощупь подравнивал бруствер. — У санбата скучно. Все всё знают про свои носилки, спорить не с кем. А у тебя тут хозяйство.

— Записываю. Запасной номер.

— А спорить с кем можно?

— Со мной. У остальных махорки меньше.

Он достал из кармана вторую пачку, открыл, отсыпал половину в кисет и отдал мне остальное:

— За науку. Про обещанные машины.

За полем, за лесом, на западе небо было чуть красноватое — что-то горело в далеке.

Запасную позицию копали три дня, и все три дня старшина Гмыря приходил на неё смотреть.

— Это чего?

— Дзот, товарищ старшина.

— У тебя дзот вон там. — Он показал на первый, в сорока метрах, с накатом и амбразурой на поле. — Этот чего?

— Этот — туда, куда я перекачусь, когда по тому начнут класть.

— Кто начнёт?

— Немцы, товарищ старшина. Они за это деньги получают.

Гмыря смотрел на яму. Баранчук в яме ворочал бревно.

— Брёвна с чего?

— С сарая.

— С какого?

— С демонтированного, товарищ старшина.

Он ушёл, не дослушав. Зыков за спиной проводил его голосом Гмыри: «Это чего?» — и Шилов заржал, а Гринюк не поднял головы от бревна.

Утром второго дня Гмыря пришёл поднимать расчёт и не поднял. Стоял над дзотом и говорил «подъём» три раза, с нарастанием, а расчёт лежал, как накат: копали до темноты, и до темноты же таскали воду, ленты и брёвна.

— Товарищ старшина, спорим на полпачки: подниму тихо. И быстрее вашего.