Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 8

Он подумал. Достал из-за пазухи сухарь, разломил на три части и угостил нас с Вяткой.

Санбат стоял в берёзах за штабом. У приёмной палатки рыжий лет двадцати семи спорил с санитаром.

— … полуторка из дивизии до четырёх придёт. Полпачки.

— Да с чего ей до четырёх?

— С того, что вчера в четыре пришла и позавчера в четыре. Шофёр — человек привычки. Он и заводит со второй, я по разгрузке видел.

— Ну, спорим.

Полуторка пришла без четверти четыре. Рыжий на часы даже не взглянул — часы, большие, с чёрным циферблатом, сидели у него на руке, а смотрел он на дорогу. Санитар отдал полпачки и ушёл злой.

Наблюдательный.

— Привет, добрый человек, — поздоровался я.

Рыжий обернулся, оглядел меня, Вятку, пулеметы, ведро и подтвердил мой домысел о славе:

— А, который Федя.

Вятка засопел.

— Который Федя, — улыбнулся я. — Слава о нашем героическом расчете сегодняшним утром достигла Лондона, а до завтра перевалит через Атлантику. Хочешь, чтобы о тебе заговорили в Америке?

Вятка чертыхнулся — сопля вылетела.

— Я шофёр, мне машину обещали, — с независимым видом сунул рыжий руки в карман. — Санбату на той неделе полуторку дают — моя будет.

— Славе наш будущий запасной номер чужд, — поделился я со своими и повернулся обратно. — Не будет у тебя полуторки.

— С пулемета попортишь? — фыркнул рыжий.

— Не доедет до нас, — заявил я. — Обещанная машина на войне — как обещанная баня. Помыться успеют все, кроме тебя.

— Придёт машина.

— Спорим, что нет? На пачку: до темноты ты сам придёшь ко мне записываться в расчет.

Глаза рыжего округлились, лицо расползлось в азартной ухмылке:

— Сам⁈ Я⁈

— Ты. До темноты. Пачка.

— Пачка. — Руку он пожал крепко, как дверь захлопнул. — Это самая лёгкая пачка в моей жизни.

— Тогда ходи рядом и следи, чтобы я не мухлевал.

— Уж прослежу.

И пошёл рядом. Нас стало четверо, из которых трое — в штате.

Сапёры вязали накат над комиссарским блиндажом. Сержант махал рукой, двое тащили бревно, клали, бревно не ложилось, сержант махал снова. Сбоку стоял невысокий седовласый мужик лет сорока пяти и молчал. Потом подошёл, переставил колышек на ладонь влево, подтесал торец четырьмя движениями — и следующее бревно легло само.

Руки у него были столярные: плоские ногти на больших пальцах, древесная пыль под остальными.

— Гринюк?

— Ну.

— Пулемётная рота. Забираю.

— Забирай, — согласился он и не сдвинулся с места.

— Э. — Сапёрный сержант встал между нами. — Куда — забираю? Он мне два наката должен. Приказ — к завтрему, а вяжем проволокой, как лапти: ни скобы, ни гвоздя. Он один тут понимает, где у бревна начало.

— Гвозди будут — отдашь?

— Гвозди? — Сержант хмыкнул куда-то в сторону войны. — Будут гвозди — с песней отдам. Только гвоздей нет ни у кого. Я у вашего Гмыри спрашивал.

— Плохо спрашивал.

Гмыря выслушал про гвозди и неожиданно расщедрился:

— Гвозди? Бери. Хоть сотню.

И выдал две доски от снарядного ящика. Гвозди в них были — гнутые, ржавые, по самую шляпку, штук по пятьдесят на доску.

— Выдёргивай, — разрешил он. — Сколько выдернешь, всё твоё.

Отошли за повозку. Вятка посмотрел на доски, потом на меня.

— Ты чего злой?

— Не люблю, когда мне сразу навстречу идут. Подвох обдумать не успеваю.

— Дай, я повыдергаю.

— Не дам. Тебя жалко. И времени.

Доски я отнёс артиллеристам. Они как раз сколачивали из снарядных ящиков нары в щели — забивали старые гвозди камнем, потому что молотка у них тоже не было. Шилов заодно отдал им брезент, и я вообще не знаю, где и как он умудрился его найти, ни разу не пропав из поля моего зрения.

— Меняю. Две доски с гвоздями — на десяток прямых.

Сержант посмотрел на доски.

— Тут же под сотню.

— А мне новые нравятся.

Он поворчал для порядка, полез в ящик под передком и отсчитал десяток прямых. Через четверть часа они лежали у сапёрного сержанта на ладони. Он их пересчитал, попробовал один на изгиб и спрятал так же быстро, как Шилов — сухарь.

— К вечеру накаты довяжет — забирай своего столяра. С песней.

— Песню оставь себе. Мне он молчаливый нравится.

Коробов шёл рядом и смотрел на часы.

— Час двадцать, — сообщил он. — От «гвоздей нет ни у кого» до «забирай». Час двадцать.

— Записывай. Вечером предъявишь.

Начальник обоза в чине сержанта был мрачен, и мрачность изливал не абстрактную., а конкретную: перед ним стояла повозка с треснувшей осью, а в кармане лежала разнарядка — сдать одну лошадь артиллеристам на тягу.

Лошадей у него было четыре. Три возили: кухню, боепитание, санитарное. Четвёртая стояла у сломанной повозки — рыжая, невысокая, с белой звездой во лбу — и прижималась ухом к плечу человека, рядом с которым повозка казалась тачкой.

Пока мы подходили, человек взялся за угол повозки и поднял. Один, без ваги: взялся и поднял, и держал, пока обозный пробовал, ходит ли колесо на треснувшей оси. Лошадь стояла ухом к его плечу и не шевелилась.

Такой станок с водой унесёт в одну каску.

— Как зовут? — подошел я.

— Нюрой, — представил большой лошадь и замолчал.

Ясно. Разговаривать будем с сержантом.

— Слышал, лошадь отдаёшь?

— Тебе-то что? — обозный даже не обернулся.

— Мне — ничего. Артиллеристам, я так понимаю, свою лошадку поведешь?

Большой медленно выпрямился. Повозка встала на место, и мне показалось, что земля качнулась.

— Почему «свою»?

— Потому что три лошади при деле, а её повозка — вон, с осью. Кого отдают? Кто без дела стоит.

Обозный повернулся и посмотрел на меня с интересом человека, за которого сейчас скажут вслух то, что он думал молча. Большой смотрел. Я на всякий случай прикинул расстояние.

— А можно по-другому, — продолжил я. — Ось сегодня чинит мой столяр. Повозка живая. Живую повозку с лошадью и ездовым передаёшь пулемётной роте — станковому расчёту повозка по штату положена, спроси Гмырю, он ещё спасибо скажет, что свою отдавать не пришлось. А по разнарядке уводишь другую лошадь.

— Какую другую? У меня три, и все при деле. Мне что, кухню распрячь?

— Зачем кухню? Лошадь будет. Отдельная. Шилов.

Шилов вытянул шею из-за Вятки.

— Лошадь есть?

Все посмотрели на него. Он подумал.

— Ходит одна. У станции. Третий день ходит, её кухонные подкармливают. С обозом каким-то шла, обоз разбомбило.

— Чья?

— Была чья-то. Теперь ничья.

— Приведёшь — казённая будет. — Я повернулся к обозному. — Тебе — лошадь под разнарядку и целая ось. Мне — большой со своей лошадкой и повозкой. Всем хорошо, а лучше всех — артиллеристам, но им положено, у них работа нервная.

Обозный пожевал губами. Посмотрел на треснувшую ось, на разнарядку в кармане, на Шилова.

— Приведёт — по рукам.

Большой всё это время стоял и слушал, наклонив голову к лошадиному уху, как будто переводил ей.

Считай, механизировались.

— Как звать? — спросил я его еще раз напоследок.

— Баранчук.

Кожемяко вернулся от комбата, когда солнце пошло вниз. Шёл без костыля, с MG-34 на плече, и лицо у него было как после педсовета.

— Довнар. Взвод есть. Три расчёта, ваш — первый. Комбат сказал: позицию выбирать вам. Так и сказал — «пулемётчику Феде». Откуда он знает?

— От комиссара. Комиссар — от зенитчиков. Зенитчики — от Лапшина. Тут все всё знают, товарищ лейтенант, потому что делать больше нечего, пока не стреляют.

Он посмотрел на поле.

Поле было ровное. Скошенная не до конца рожь, за рожью луг, за лугом лес, до которого было километра полтора. Слева, у дороги, пушки. Справа, где траншея заворачивала, копали ополченцы. Между нами и лесом — ничего. Ни бугра, ни куста.

— Здесь? — Он показал на выемку в бруствере, которую кто-то уже начал.