Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 39

Соломин рядом смотрел в темноту во все свои восторженные и молчал, как приказано. Молчал он старательно, со свистом.

— Живём, товарищ ефрейтор? — не выдержал он наконец, шёпотом.

Ишь ты. Быстро тут у нас учатся.

— Живём, Соломин. Смотри в поле.

Утро выдалось приятным. Хорошо мне было со вчерашнего: испытание ручной тяги подшито, титул признан сапёрным ведомством, пополнение приживалось, Соломин со своим «живём» ходил гоголем. Кураж во мне ещё не выветрился, и, заступив на огневую, я снял трубку и крутнул ручку — кухня у нас теперь стояла в посёлке, при бывшей станционной сторожке, и линию к ней перетянули в первый же день, потому что есть вещи поважнее устава.

— Кухня слушает, — отозвался Степаныч.

— Пулемётчик Федя вызывает начальника продовольственного фронта. По официальному вопросу.

— Чего ещё?

— Степаныч, тут вчера при свидетелях меня объявили кормильцем батальона. Требуется подтверждение смежного ведомства. Прибудь на огневую и подтверди. Лично. С черпаком — он у тебя вместо печати.

В трубке засопели.

— Какой ты кормилец? Кормилец тут я! Ты — едок с превышением нормы!

— Вот и прибудь опровергнуть. Официально, при расчёте. А то молчание кухни будет занесено в протокол как полное признание заслуг. Калужский уже пишет.

— Делать мне больше нечего… — Трубка брякнула.

Пришёл он через десять минут — злой, в фартуке поверх телогрейки, с черпаком, которым при желании можно было оглушить лося. Пришёл исключительно чтобы сообщить расчёту в лицо всё, что он думает о кормильцах, едоках и отдельных ефрейторах, у которых от медали жмёт не грудь, а голову.

— Записывай, Калужский, — сказал я торжественно. — Кормилец батальона прибыл к кормильцу батальона для разрешения спора о кормлении.

— Я тебя сейчас черпаком разрешу…

И тут за посёлком хлопнуло.

Звук я знал до костей: миномёт, одиночный, пристрелочный. Мина прошла над нами с шелестом — перелёт, дальше, в проулки, — и рванула глухо, за домами, там, где сторожка.

Там, где кухня.

— Ложись!

Вторая легла туда же, кучнее. Третья. Потом стало тихо. Мы подняли головы из снега; Степаныч стоял на коленях, фартук в снегу, черпак в руке, и смотрел поверх крыш — туда, где над проулком вставал дым, жирный, с искрами: горели дрова.

Побежали все. У сторожки — яма, развороченные кухонные сани, котёл лежал на боку, пробитый в двух местах, из пробоин парила недоваренная каша, и она же была разбрызгана по снегу метров на десять, жёлтым по белому. Наряд — двое, что были при кухне, — оказался жив: обоих за минуту до того унесло к колодцу за водой, и теперь они стояли с вёдрами и смотрели на то место, где могли бы стоять.

Степаныч подошёл к котлу. Тронул пробоину черпаком. Повернулся ко мне, и лицо у него было белое.

— Ты знал?

— Степаныч, если б я знал — я бы и котёл к аппарату вызвал. И сани. Я тебя ради дурости вызвал, вот крест.

Он посмотрел на черпак — единственное, что уцелело от его хозяйства в полном комплекте. Потом на меня.

— Выходит… выходит, ты меня вытащил. Дуростью.

— Выходит, дурость — тоже довольствие. Идём, кормилец. Живой — остальное наживём.

К вечеру слух сделал то, что слухи делают всегда: вырос и похорошел.

К обеду по батальону ходило, что пулемётчик Федя вызвал повара с кухни за десять минут до налёта. К ужину — что Федя по звуку в телефонной трубке определил пристрелку немецкого миномёта. Чуяло моё сердце, что назавтра выяснится, будто я и мину в полёте поправил, чтоб в котёл, а не в человека.

Я попробовал остановить это у Ремеза — пришёл и доложил, как было: кураж, вызов, случай.

— Я его ради шутки вызвал, товарищ старший лейтенант. Никакой пристрелки я не слышал.

Ремез выслушал. Достал книжечку. Записал.

— Довнар, — сказал он, не поднимая головы. — Результат от ваших намерений давно не зависит. Смиритесь и работайте.

А в обед пришла добавка — Степаныч кормил теперь с времянки, из бачков, но добавку слал, — и на крышке котелка углём было выведено: «Спасителю кухни». Я стёр рукавом и написал тем же углём: «Хранителю кормильца». Котелок ушёл обратно с поправкой. Назавтра пришёл с прежней надписью. Углём запасся, понял я. Это надолго.

Кухню поднимали всем миром, потому что батальон без горячего в такой мороз — это не батальон, это очередь в санбат.

Котёл был главной бедой: пробитый в двух местах, он годился разве что под расписку в музей. Я пошёл к Пилипчуку, Пилипчук долго смотрел в свои тетради, потом в потолок, потом произнёс фразу, которую я записал бы золотом:

— Котла у меня нет. Но есть недоразумение.

Недоразумение обнаружилось на станции, в дальнем пакгаузе, за шпалами, где Шилов в своё время брал кино: банный котёл, чугунный, довоенный, приписанный неизвестно кому и не значившийся нигде. По описи его не было, а по факту он был, и этот зазор между описью и фактом — родная стихия двух ведомств сразу: моего и Пилипчукова.

— Оформляем как? — деловито спросил Пилипчук.

— «Ёмкость для приготовления пищи, приведена в годность силами подразделения». Про баню не пиши: баня — мирная жизнь, а у нас тут война, нам для войны.

Гринюк с дырявым котлом провозился вечер: латал медью, клепал, заваривал оловом от консервных банок, и к ночи старый котёл тоже был живой — под кипяток годился, дырки пришлись выше половины, «ниже половины — хоть чай». Сани кухонные он собрал за день из остатков разбитых и своего запаса, и на новых санях, на видном месте, появилась дощечка его трафаретом: «Кухня. Ходит с охранением».

Охранение — это было уже моё. Времянку Степанычеву мы перенесли с открытого проулка за ригу, в мёртвую зону, дым развели по-нашему, по-лёжечному: сырое утром не жечь, сухое — можно, труба с колпаком из ведра, чтоб искру не казало. Степаныч выслушал науку молча, покивал и на прощание сунул мне свёрток, в котором оказалось сало.

— Это не добавка, — сказал он строго. — Это довольствие охранению. По норме.

— По какой норме?

— По моей.

А потом смешное кончилось, потому что пришёл приказ, и мы узнали, что наступление продолжается.

На бумаге оно продолжалось. На местности выходило вот как: за оврагом, куда откатилась битая нами часть, немец за две недели врылся, подвёз, пристрелял, и теперь это была уже не бестолковая часть, а обычная немецкая оборона, каких перед нами будет ещё… сколько будет, столько и будет. Батальону — атаковать высотку за оврагом. Соседям — левее. Сроки — вчера.

Я посмотрел на эту высотку в трубу с калужского чердака — горб, проволока в два кола, снег нетронутый, весь простреленный заранее, — и внутри у меня сидело знание, которого я никому отдать не мог: такие места жуют людей месяцами, малыми порциями, по высотке, по рощице, и называется это потом «бои местного значения». Я это знал так, как знаю, что лёд сойдёт в апреле, — и что толку. С этим знанием можно было сделать ровно одно: чтобы моя порция была меньше.

— Чего там? — спросил Калужский, которому я слишком долго занимал трубу.

— Работа там, — сказал я. — Надолго.

Мы сделали всё, что умели. Лёжки — новые, за одну ночь, ледяные. Пулемёты отработали внаглую, как под станцией. Пехота пошла лощиной, по науке.

Только снега за февраль навалило по грудь, и наука в нём вязла вместе с пехотой. Цепь брела — не бежала, не ползла, а именно брела, проваливаясь, вытаскивая себя за собственную винтовку, и немецкие миномёты клали по этому бредущему неторопливо, по расписанию, как на полигоне. До проволоки батальон дошёл. Через — нет. К полудню отбой, отход, и по лощине назад потянули волокуши, и волокуш было больше, чем хотелось бы, и лежали на них тяжело и молча.

В моём взводе потерь не было. У пехоты — были, и такие, что вечером в ротах стояла тишина.

Назавтра — снова. Послезавтра замело так, что не видно было своей руки, и не атаковал никто, и это оказалось единственной милостью за неделю: метель, выходит, бывает и за нас.