Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 25

— Коллега, — сказал я ему.

Он не понял, но на всякий случай кивнул. Ефрейтор ефрейтора видит издалека.

Утром пришла расплата по ведомости: бидон глицерина — полный, дивизионный, с приборным клеймом — и отдельное рукопожатие капитана, которое я, будь моя воля, тоже провёл бы по описи.

А после обеда начался учёт трофеев, и вот тут разговор пошёл интересный.

Катушку с проводом — восемьсот метров, немецкого, в чёрной изоляции — Пилипчук принял не глядя: провод есть провод, имущество понятное. Но потом Шилов поставил на стол ящичек. Деревянный, ладный, с кожаным ремнём, с ручкой сбоку и с трубкой на рычаге. Полевой телефон, целый, даже не поцарапанный.

Пилипчук посмотрел на него с уважением. Потом с сомнением.

— Это связь, — сказал он. — Связь я оформить не могу. Связь — это к связистам. Узнают — заберут в тот же день, и спасибо не скажут.

— А ты его не как связь оформи.

— А как?

Я взял трубку, покачал на ладони. В трубке было холодно и тихо.

— Пиши: «Принадлежность для дистанционного управления пулемётным огнём. Трофейная. Одна штука». Управлять огнём нам по уставу положено? Положено. Дистанционно — значит, издали. Где тут слово «связь»? Нет тут слова «связь».

Пилипчук пошевелил губами, пробуя формулировку на зуб, как гвоздь.

— «…Выдана пулемётному расчёту для обеспечения управления огнём», — закончил он с удовольствием и заскрипел карандашом. — Всё. Теперь это не связь. Теперь это принадлежность. За принадлежности связисты не отвечают.

Вечером телефон стоял у нас в землянке на снарядном ящике, и расчёт ходил вокруг него, как вокруг Машки в первый день. Клюев осторожно покрутил ручку — внутри зажужжало, честно, по-рабочему. Гринюк снял заднюю крышку, посмотрел внутрь, сказал «аккуратно живут» и крышку вернул. Калужский вписал аппарат в нашу внутреннюю опись, между «щит — 1 (осколочных пробоин — 2)» и «сани пулемётные — 1 (Машка)».

Пришёл Ремез. Постоял. Посмотрел на телефон, на опись, на нас.

— Довнар. Это что у вас?

— Принадлежность, товарищ старший лейтенант. Для дистанционного управления огнём. Вот бумага.

Он прочитал бумагу. Перечитал.

— Бумагу Пилипчук писал. И подпись его.

— Так точно. Кому же ещё писать? Он это имущество принимал — значит, он лучше всех знает, зачем разрешил.

Ремез посмотрел на меня долгим взглядом, в котором старший лейтенант боролся с человеком, который в декабре сам получал глицерин из рук соседского сверхсрочника. Потом достал книжечку, что-то записал и ушёл, не запретив.

— Высшая степень, — шёпотом объяснил Клюев Калужскому.

А ночью, перед сном, Клюев снял трубку, подержал у уха и положил обратно.

— Тихо там, — сказал он с лёгким разочарованием.

— А ты чего хотел? Аппарат один. Звонить в нём некуда и некому. Это, Клюев, пока ещё не связь.

— А что?

Я подумал.

— Пока это мнение. Вот будет второй аппарат — будет разговор. А мнение — оно и есть мнение: лежит и жужжит, если ручку покрутить.

Клюев кивнул с таким видом, будто я сказал что-то важное, и, кажется, я действительно сказал что-то важное, потому что с дальней лежанки поднялась голова Шилова.

— Второй, — сказал Шилов в потолок, — должен быть.

И по тому, как он это сказал, стало ясно: где-то в округе второй аппарат уже стоит и просто ещё не знает, что он наш.

Я задул свечу — трофейную, из ящика, по акту — и посчитал день.

Немец — один, сдан, с тетрадкой. Провода — восемьсот метров. Глицерина — бидон полный, зимуем. Маскхалатов — два, замытых, наших теперь. Ракетница — одна, десять ракет, две зелёных. Мнение — одно, трофейное, в рабочем состоянии.

За перегородкой вздохнула Машка. В трубе гудел ветер, и где-то там, за полем, немецкий батальон сидел без связи и без линейщика и думал про нас плохо.

Пусть думает. Разговор у нас с ним ещё будет. Вот только аппарат подберём.

Деревню я узнал по развилке.

Мы шли по ней в середине ноября, ночью, с кавалеристами — тогда на этой развилке я останавливал два грузовика, а в деревне догорал гарнизон, и старуха совала эскадрону горячую картошку в подоле. Теперь была середина января, развилку замело, сгоревшие грузовики лежали в кюветах под снегом, как два сугроба с рёбрами, и по дороге между ними шла наша рота — не в рейд, а насовсем.

Называлась деревня, как выяснилось, Рожново. В ноябре было не до названий.

Немец из Рожнова ушёл накануне, уходил спешно, но со злостью: у околицы чернели две подпалённые избы, которые бабы отстояли вёдрами, а посреди улицы лежал застреленный пёс. Гарнизон здесь после нашего рейда стоял уже другой, тыловой — комендатура, склад фуража, узел связи, — и весь этот уют теперь доставался нам в том виде, в каком бывает уют, брошенный за час.

Народ выходил из изб не сразу. Сначала — головы из-за косяков. Потом старики. Потом бабы. Стояли у ворот и смотрели, как мы идём, и никто ничего не кричал — в этой деревне уже видели, как наши приходят, и видели, как уходят, и разницу понимали тоньше любого штаба.

Старуху я узнал сразу — ту самую. Она стояла у своей калитки, сложив руки под фартуком, и когда сани с Машкой поравнялись с ней, сказала не мне, не Клюеву, а как бы улице вообще:

— Картошка ещё есть. Не много, а есть.

— Здравствуй, мать, — сказал я. — Мы, считай, за ней и шли от самой Москвы.

А у колодца стоял мальчишка. Тот самый, в той же шапке, только надвинутой ниже, потому что мороз, и варежки на нём были разные — одна серая, одна из рукава перешитая. Он не подбежал, не закричал. Он дождался, пока сани поравняются, посмотрел мне в лицо — проверил по своим спискам — и спросил:

— Вернулись?

— Вернулись, — ответил я.

Он кивнул — так же серьёзно, как тогда, — словно я вернул ему бумагу с исполненной резолюцией. Потом посмотрел на сани, на Машку, и по тому, как он смотрел, я понял, о чём будет следующий вопрос, раньше, чем он его задал.

— А большой дядька где? Который с лошадью разговаривал.

Врать ему было нельзя — это мы выяснили ещё в ноябре.

— Как звать тебя?

— Саня.

— Нет большого дядьки, Саня. Под Истрой остался. Он раненого нёс.

Мальчишка помолчал. Посмотрел на Машку. Машка посмотрела на него.

— А лошадь его теперь чья?

— Наша общая. А кормить — можешь ты, если мать отпустит. Ей одной скучно.

Он опять кивнул — расписался — и с этого часа при Машке образовался вольнонаёмный состав, довольствие которому шло сухарями из-за пазухи, причём от всех подряд.

Колодец у них был порченый.

Немцы, уходя, свалили в него сорванную с петель дверь комендатуры, обломки и, судя по запаху, ещё что-то, о чём бабы говорить не хотели, а старики говорили, но нецензурно. Второй колодец, на дальнем краю, вымерз до дна ещё в декабре. Деревня топила снег, а снег в деревне, где стоит войско, — продукт, прямо скажем, на любителя.

— Почистить бы, — сказала старуха, и сказала опять не мне, а улице.

Улица в моём лице почесала затылок и пошла смотреть.

Смотрели вчетвером: я, Гринюк, Клюев и Саня в качестве представителя заказчика. Сруб был жив, ворот сломан, журавль немцы спилили на дрова, не доломав, — так и торчал, как перебитая рука.

— Ну и чего теперь? — спросил я Гринюка, потому что эта реплика в расчёте по наследству моя.

— Будет, — сказал Гринюк наследную ответную. — К вечеру будет. Мне двое нужны, верёвка и жердей пять. И пусть бабы воду не сливают, какая есть, — пока вычистим, пить из него нельзя, кипятить только.

Дальше работала артель. Клюев с Калужским таскали жерди, Гринюк резал новый ворот из берёзового кряжа — без единого гвоздя, на клиньях, потому что гвозди у него были, но гвозди он тратил, как патроны, только по видимой цели. Из колодца достали дверь, обломки и то самое, о чём не говорили; доставал Шилов, добровольно, и я не сразу понял почему, а потом понял: пока он висел в срубе на верёвке, он успел простучать все венцы — нет ли схрона. Схрона не было. Было ведро, утопленное ещё до войны, и Шилов вынес его наверх с лицом человека, восстановившего справедливость.