Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 24

— Это кого же?

— Связиста, товарищ капитан. У них от лощины к батальонному тылу нитка идёт, мы её с наблюдателя видим — столбики приметные. Ночью линию рвёт — осколком, морозом, зайцем, неважно. А ремонтирует её кто? Связист. Идёт вдоль провода, один, с фонариком, смотрит под ноги. Вот его и возьмём. А если линию порвать самим, в удобном для нас месте, то он ещё и придёт туда, куда нам надо, и тогда, когда нам надо. Не мы за языком — язык за проводом.

Капитан помолчал.

— А знает он что? Он же провод чинит.

— Провод, товарищ капитан, всех слушает. Через связиста весь батальон разговаривает. Он позывные знает, расположение штаба знает, когда смена, когда подвоз — всё через его ухо идёт. Рядовой в траншее знает свою ячейку. Связист знает схему.

Серга впервые оторвался от стены и посмотрел на меня. Ничего не сказал, но смотрел уже не в никуда.

— Теперь ведомость, — сказал я. — Первое: Серга ведёт нас через свой проход и обратно. Проволоку и мины я на ощупь не читаю. Второе: с вашего склада — два маскхалата, белых, целых. Третье: ракетница и к ней десяток ракет, две зелёных. Четвёртое: глицерину бидон — знаю, что у связистов дивизиона есть, для приборов, а у меня кожух, и он тоже прибор. И пятое, товарищ капитан: что мы с этого дела принесём сверх немца — то наше. По акту.

— Это что ж вы там принести собрались?

— А вот чего немец не удержит, то и принесём.

Капитан посмотрел на Ремеза. Ремез пожал плечами: мол, я предупреждал, что так будет.

— Маскхалаты сегодня. Ракетница сегодня. Глицерин — после немца, — сказал Зубец и встал. — И, Довнар. Если вместо немца принесёте гуся…

— Гусей там нет, товарищ капитан. Мы проверяли.

Готовились сутки.

Днём я отлежал час на наблюдательном пункте с трубой. Нитка была видна хорошо: столбики шли от лощины наискось к рощице, где по всем приметам сидел немецкий батальонный тыл. В одном месте, метров за триста от их переднего края, провод нырял в ложок — мелкий, заросший по краям бурьяном, из которого зимой торчали чёрные метёлки. Ложок был хорош всем: в него не смотрел ни один их пулемёт, к нему через поле шла промоина, по которой можно подползти, и в нём было где лежать.

— Тут и порвём, — сказал я Серге. — Дойдёт до ложка, спустится — и наш.

— А если их двое пойдёт?

— Двое так двое. Ты ж тоже не один пойдешь.

Серга посмотрел на меня, на Шилова, который в этот момент выменивал у наблюдателей окурок на историю про гуся, и промолчал. Но промолчал уже по-другому.

Гринюк тем временем делал нарты. Я сказал ему одно слово — «волокуша», — и к вечеру у сарая стояло изделие, на которое приходили смотреть из соседней роты: низкие, широкие, на копыльях, с бортиком, чтобы груз не скатывался, и с двумя верёвочными петлями — тянуть хоть одному, хоть вдвоём. Полозья Гринюк прошёл рубанком и натёр стеарином от трофейных свечей.

— Чтоб не пели, — объяснил он. — Сухой полоз на морозе поёт. А этот пойдёт молча.

— А бортик зачем? — спросил Клюев.

— Затем, что груз будет живой. Живой груз ёрзает.

Клюев посмотрел на нарты с новым чувством.

Клюева я, кстати, не брал, и он ходил за мной полдня, как оторванный. Не брал я и «максим» — пулемёту в таком деле работы нет, а есть работа его репутации: с вечера мы с Клюевым и Калужским отстреляли с основной позиции по дальним ориентирам, лениво, по десять патронов, как каждый вечер. Пусть немец слышит: пулемётчик Федя дома, пулемётчик Федя командует отбой.

Автомат Шилов мне нашёл за час. Немецкий, с двумя магазинами, и я не стал спрашивать, где в батальоне, в котором автоматов нет, находился немецкий автомат с двумя магазинами. Лежал где-то.

Вышли в третьем часу, в самую глухую пору, когда и война спит.

Ночь была правильная: без луны, с низким небом, с ветерком, который шевелил бурьян и этим прикрывал всякое другое шевеление. Мороз стоял градусов двадцать — терпимо, если двигаться, и смертельно, если лежать долго. Долго лежать я и не собирался.

Серга вёл через проход уверенно, как по своему огороду, только огород у него был из кольев и колючки, и в двух местах он молча показывал рукавицей вниз: тут. Мы переступали. Нарты Шилов нёс на горбу — по проходу их было не протащить, — и нёс молча, только раз выдохнул что-то насчёт того, что гусь был легче.

За проволокой пошло поле. Ползли промоиной, по одному, с интервалом; снег в промоине был надут плотно, держал. На половине пути справа взлетела ракета — не по нам, дежурная, — и мы вмёрзли в снег на всё время её жизни. Ракета висела, шипела, красила поле в мертвый цвет и погасла. Никто не стрельнул. Поползли дальше.

В ложке было тихо и почти уютно, если бы не мороз. Провод мы нашли сразу — он висел на кольях в полуметре от земли, чёрный, аккуратный, немецкий. Я показал Шилову место — за кустом, где чинить будет удобно, а смотреть по сторонам неудобно, — и Шилов сделал главное дело ночи: не перерезал провод, а перегнул его с потягом, покрутил и разлохматил концы. Порез связист видит и понимает. Обрыв на морозе — дело житейское, провод сам лопнул, бывает.

Потом мы легли — Шилов выше по склону, Серга на выходе из ложка, я у самого куста — и стали ждать, когда у немецкого батальона испортится настроение.

Настроение у него испортилось через час с четвертью. Сначала где-то в роще заворчал движок и стих. Потом по нитке, со стороны тыла, поплыл огонёк — слабый, синий, прикрытый ладонью. Огонёк шёл не спеша, останавливался, поднимался к проводу, опускался. Работал человек добросовестно: шёл и проверял линию рукой, перехватом, как ведут коня в темноте.

Один. Я досчитал до ста, чтобы убедиться, что за ним не идёт второй. Не шёл.

Связист спустился в ложок, нашёл обрыв, сказал проводу что-то короткое, немецкое, усталое — в любой армии мира линейщик говорит порванному проводу одно и то же, — снял с плеча катушку, поставил у ног сумку, стянул зубами рукавицу.

Шилов упал на него сверху вместе с плащ-палаткой, я забрал руки и рот, Серга — ноги. Немец был не хилый и секунды три воевал всерьёз, потом понял расклад и обмяк. В рот ему вошла рукавица, на руки — ремень, на глаза — его же подшлемник. Вся музыка заняла меньше времени, чем он снимал рукавицу.

— Груз — в тару, — шепнул я.

Пока мы с Сергой увязывали немца в нарты — Гринюков бортик оправдал себя с первой секунды, живой груз действительно ёрзал, — Шилов работал по хозяйству. В нарты, к немцу в ноги, легла катушка с проводом. Потом сумка. Потом Шилов присел над сумкой, заглянул внутрь и издал звук, какой издаёт человек, нашедший в чужом сарае именно то, чего ему не хватало в своём.

— Ящичек, — доложил он одними губами. — С ручкой. И трубка.

— Потом. Дома посмотрим. Уходим.

Обратно шли быстрее, чем туда, потому что обратно всегда быстрее и потому что через полчаса немецкий тыл должен был спохватиться: линия молчит, линейщик молчит. Спохватился он раньше. Мы были на середине поля, когда сзади, в роще, засветили фонарём, потом взлетела ракета — уже не дежурная, злая, — и за ней вторая. Мы лежали в промоине, уткнув немца лицом в снег, чтоб не вздумал голосить, и Шилов держал нарты, а я держал Шилова, потому что по полю, слепо, по площадям, простучал пулемёт — их, дальний, для очистки совести. Прошёл раз, прошёл два, выше нас и левее.

Такт я послушал. Не тот. Обычный такт, казённый.

Отстучало — поползли. У прохода Серга снова показывал рукавицей вниз, и мы снова переступали, только теперь с нартами и с грузом, и это был самый длинный участок ночи. А потом была своя траншея, и чьи-то руки принимали нарты сверху, и Клюев — его, конечно, никто не звал, и он, конечно, был тут — спрашивал шёпотом:

— Живой?

— Груз-то? Живой. Ёрзает.

Немца сдали в штаб к четырём утра.

При свете он оказался ефрейтором — связистом батальонного узла, годов тридцати, с обмороженной ещё в декабре щекой и с настроением человека, который знал, что этим кончится, только не знал, что сегодня. Из сумки, помимо инструмента, вытряхнули тетрадку — и вот за тетрадку капитан Зубец простил бы нам и гуся: позывные, схема линий, отметки. Немец, увидев тетрадку на столе, вздохнул так, что стало ясно — носить её с собой было нельзя, но носил, потому что без неё на линии никак.